Как я стал анархистом. (Записки жандарма) - Эдмон Арокур

На стене гвоздь; прежде чем привесить к нему рамку, я благоговейно целую оба изображения и, на глазах у меня слезы: весь мой гнев пропал.

— Милые, дорогие, я расстаюсь с вашими портретами, но в сердце моем ваши образы запечатлены лучше; отдаю вам также это голубое перо, память о вашем последнем празднестве; я не могу больше ничего вам предложить, ибо я уже принес вам в жертву свою жизнь и жизнь ваших убийц; у меня оставалась только эта реликвия, и я от всего сердца отдаю ее, чтобы вы были лучше представлены при наказании злодея...

Я вешаю рамку и перо на гвоздь.

— Хуанита, Кармен, прощайте!

Но их убийца воспользовался перерывом, и когда я оборачиваюсь, он стоит связанный, подобно неподвижной мумии.

— Ты думал, что тебе удастся удрать, болван? Садись!

Я его толкаю одним пальцем, и он валится боком на матрац.

— Ты надеялся убежать от них! Ты мог надеяться на это? А! За это дай мне поиграть немного с их игрушкой, прежде, чем они ее разобьют... Не двигайся же так, не скачи! Через четверть часа ты будешь разгуливать, мой друг; я хочу, чтобы ты повеселился, шутник, и ты освободишься от своих пут, но предварительно я освобожу тебя, если позволишь, от кой-чего излишнего; ведь ты враг всякого излишества, я полагаю? Человек имеет право лишь на необходимое, а спички не нужны для того, чтобы поддерживать потемки; я беру твои, мой друг, из кармана твоего жилета, чтобы избавить тебя от искушения осветить местность и выбирать среди кувшинов. Но за то, около тебя, под рукой, положу я ветчину и хлеб! Что, я хорошо ухаживаю за тобой? Я не потерплю, чтобы ты страдал от голода; мне достаточно жажды: она хуже. Говорят, что это ужасная пытка, и от нее сходят с ума. Я боюсь даже, что из-за нее хлеб покажется тебе слишком сухим, а ветчина слишком соленой. Ба! Если тебе будет не в моготу, ты найдешь кой-что выпить в одном из этих четырех кувшинов, при условии, что ты выберешь как раз тот, который тебе нужно и не опрокинешь остальные. Тебе не хватает теперь только какого нибудь инструмента, чтобы перерезать веревки. Вот бери этот нож, открой руку. Отлично, вот так. С этим ножом между пальцами, ей Богу, ты имеешь вид приговоренного, держащего Распятие в руках. В той позе, в которой ты стоишь, тебе будет не трудно перерезать свои путы; на это тебе понадобится время; но ведь, я должен успеть удалиться, неправда ли? Освободив свои руки, тебе будет легко проделать то же самое и с своими ногами, и тогда ты сможешь сколько угодно разгуливать в полной темноте, посреди бомб. Желаю тебе веселиться и будь осторожен! Эй, что это такое? Твои глаза как будто умоляют меня? Да, да, ты совсем смирился, взор твой совсем мягкий! Неужто ты так наивен, что можешь допустить сострадание с моей стороны? Вымаливай его у них, если хочешь, у этих женщин!.. Попытайся... Почему же нет? Чем ты рискуешь в своем положении? Попроси у них немного прощения...

Его взор с робостью обращается к портрету... Неужто он будет умолять?.. Нет. Сделав нечеловеческое усилие над собой, собрав все свое мужество, он судорожно глотает свою мольбу. Тем лучше! Я не хочу, чтобы он пал... С меня достаточно, что он боится смерти, а в этом я убежден. Мне, наоборот, нравится, что он способен преодолевать свою слабость, ибо тем дольше будет продолжаться пытка.

— Прежде, чем я выйду, взгляни еще раз на живое существо; больше ты никогда не увидишь никого...

Этот ход мой достиг желаемого действия; его глаза умоляют меня. Но он не произносит ни слова.

— Прощай, Тантал, вода рядом. Умри от жажды и страха, или прими возмездие и сделай с собой то, что ты делал с другими: кашу из мяса, крови, мозгов, рубленую котлету, целые метры кишок, пюре из костей, посреди обрушивающихся стен.

Я беру лампу и фонарь. Я ухожу. Я запираю дверь.

Позади двери глухо раздается отчаянный крик моего узника:

— Помогите!

Я ухожу.

Что касается Бласкэса, то с ним я предвидел легкую и неинтересную работу.

— Я просто запру его в передней лаборатории, между двух плотно замкнутых дверей: болван даст себя провести, как ягненок; ему мне нечего сказать; право, я даже не ненавижу его: была, правда одна минута, когда он хвастался, что он приготовил бомбу... И если бы я имел право, то я... Но я не имею прав, я имею лишь обязанности! Убийцы принадлежат их жертвам, а их судьбы подлежат возмездию.

Я подождал возвращения Бласкэса, покуривая папиросы. Он вернулся лишь в час ночи. Он сиял и, увидя меня воскликнул: — Дело подвигается! Сегодня был хороший день. Все подготовлено для бомбы Эскуриала. Но я хочу пить! Я столько говорил, столько курил! Где Эмиль?

— В лаборатории.

— Так поздно?!

— Он ждет тебя, поговорить с тобой; мы поругались.

— Опять!

— Да.

— Я устрою это, пойдем.

Право, он слишком доверчив, этот осел; он как бы нарочно уничтожает мне все удовольствие.

Я держу в руках связку ключей погреба. Мы идем вниз. Под предлогом лучше освещать дорогу, я пустил Бласкэса вперед. Внезапно, украдкой тушу я свой фонарь и, в то же время, ударяю им об стену.

— Черт! я оступился. Дай мне спички; у меня нет.

Он подает мне свою коробку, которую я ему не отдаю; он и не думает требовать ее обратно. Дело сделано.

Мы идем дальше. Доходим до дверей прихожей: я открываю. Он входит и в то время, как он спускается вниз по ступенькам я говорю:

— Эмиль тебе все объяснит.

Я запираю дверь за ним. Кончено; я слышу, как он смеется; ему только бы смеяться. Он зовет меня. Я слышу как он переходит переднюю, зовет Эмиля, стучит в двери лаборатории.

— Стучи, мой друг! с той стороны — смерть.

Он говорит; мне приходит в голову послушать, о чем они говорят. Я прячу фонарь за выступом стены, чтобы луч света не проник