Оллингтонский Малый дом - Энтони Троллоп

– Мы будем в городе в ноябре, и, разумеется, вы сразу придете к нам в гости. Альберт-вилла, Гамильтон-террас, Сент-Джонс-Вуд. Мы обедаем в семь, а по воскресеньям в два и всегда найдем для вас место за столом. Приходите обязательно и чувствуйте себя как дома. Надеюсь, вы с Мортимером отлично поладите.

– Не сомневаюсь, – ответил Кросби.

Однако не дружбы с Мортимером Гейзби он ждал от родства со знатным семейством Де Курси, а чего-то более значительного. Теперь, когда его надежды были близки к исполнению, Кросби сам не вполне понимал, в чем они состояли. Леди Де Курси определенно пообещала написать своему двоюродному брату, подсекретарю министерства по делам Индии, касательно места в управлении генерального комитета, однако, если задуматься, протекция подсекретаря министерства по делам Индии едва ли могла что-нибудь изменить. Фактически войдя в знатное семейство, Кросби не мог себе толком объяснить, на что именно рассчитывал. Когда-то ему думалось, что большое дело – иметь тещей графиню, теперь, даже еще не вступив в желанное родство, он говорил себе, что оно того не стоило.

И, сидя в поезде с газетой в руках, он снова и снова мысленно повторял, что поступил подло. Да, леди Джулия на лестнице замка Курси сказала чистую правду. Однако больше всего Кросби злился на себя, что поступил подло, ничего от этого и не выгадав и очень много проиграв. Сравнивая Лили и Александрину, он вновь и вновь признавал, что Лили была бы лучшей женой. Что до Александрины, Кросби знал мелкость ее натуры. Без сомнения, она будет ему верна и, возможно, будет в меру сил исполнять безрадостный долг жены и матери – превратится почти что во вторую леди Амелию Гейзби. Но стоит ли этот трофей того, чтобы гордиться своей победой? И стоит ли этот трофей его чудовищной подлости? Лили Дейл он любил и теперь говорил себе, что мог бы любить ее всю жизнь. А за что можно любить Александрину Де Курси?

Первые четыре или пять дней в замке, убеждая себя бросить Лили, Кросби пытался успокоить совесть мыслями о романтических героях. Он думал о Лотарио, Дон Жуане и Ловеласе и говорил себе, что таких героев всегда было множество. Их вовсе не осуждали, напротив, они были всеобщими баловнями. Отчего и ему не быть всеобщим баловнем? Дамы всегда любили донжуанов, да и среди мужчин донжуаны обычно пользовались популярностью. И затем он мысленно перечислял десяток современных Лотарио – про каждого из них знали, что он дурно обошелся с такой-то дамой, а такую-то свел в могилу, однако никому из них это не повредило. На войне и в любви все средства хороши, и мир готов прощать военные хитрости и в том, и в другом.

Однако теперь, когда дело было сделано, Кросби смотрел на него совершенно иначе. Внезапно образ Лотарио предстал ему в другом свете – и этот образ решительно не хотелось относить к себе. Он чувствовал, что не может написать Лили письмо, которое требовалось написать всенепременно. От безысходности мысли его почти обращались к самоубийству как к единственному средству избавления. Неделю назад он был счастливым человеком, у которого впереди все, чего можно желать. Теперь, без пяти минут графский зять, ждущий скорого повышения по службе, он был несчастнейшим и самым жалким из смертных!

Он переоделся в своей квартире на Маунт-стрит и поехал в клуб обедать. Сегодня по крайней мере можно ничего не делать. Письмо в Оллингтон, разумеется, надо написать как можно скорее, однако отправить его можно лишь со следующей вечерней почтой, а значит, нет необходимости садиться за него прямо сейчас. Идя по Пикадилли в сторону Сент-Джеймс-сквера, Кросби подумал, что стоит написать Лили короткую записку – написать так, будто помолвка в силе, но при этом ловко не упоминать помолвку, чтобы выгадать время. Затем ему пришло в голову, что можно телеграфировать Бернарду и сообщить тому все. Бернард, конечно, будет готов как-то отомстить за кузину, но такого рода мести Кросби не боялся. Леди Джулия сказала, что у Лили нет ни отца, ни брата, тем самым обвинив его в самом низком малодушии. «Лучше бы у нее был десяток братьев», – сказал он себе, сам толком не понимая, откуда взялось такое желание.

Был последний день октября, улицы Вест-Энда казались почти безлюдными. Отсюда Кросби заключил, что будет в клубе совершенно один, однако в ресторане увидел у камина своего старейшего и ближайшего друга. Фаулер Пратт первым привел его в «Себрайтс»; именно ему Кросби был обязан началом светской карьеры. С тех пор они тесно приятельствовали, хотя за Праттом всегда оставалось некоторое верховенство. Он был на несколько лет старше Кросби и на самом деле умнее, но при этом менее честолюбив, менее стремился блистать в свете и пользовался куда меньшей популярностью. У него было небольшое личное состояние, на которое он жил скромной жизнью закоренелого холостяка, безвредной и бесполезной. Первые лондонские годы Кросби проводил с другом все свободное время и привык во многом полагаться на его советы, однако в последнее время, приобретя некий собственный вес, предпочитал общество таких, как Дейл, – людей, которым не уступал ни умом, ни годами. Однако охлаждения между ним и Праттом не случилось, и сейчас они встретились очень сердечно.

– Я думал, вы в Барсетшире, – сказал Пратт.

– А я думал, вы в Швейцарии.

– Я вернулся из Швейцарии, – ответил Пратт.

– А я – из Барсетшира, – сказал Кросби.

И они вместе заказали обед.

– Так вы скоро женитесь? – спросил Пратт, когда официант унес сыр.

– Кто вам сказал?

– А вы женитесь? Если это правда, не важно, кто сказал.

– А если неправда?

– Я слышал с месяц назад, и об этом говорили как о деле совершенно решенном. И это же правда?

– Думаю, да, – медленно проговорил Кросби.

– Да что с вами, если вы говорите об этом в таком тоне? Поздравлять вас или нет? Мне говорили, что дама – кузина Дейла.

Кросби вместе со стулом развернулся к огню и ничего не ответил. Держа в руке стакан хереса и глядя на горящие угли, он думал, не лучше ли рассказать Пратту все. Никто не даст ему лучшего совета, и никто, насколько он знал друга, не станет меньше возмущаться такой историей. Пратт не романтизировал женщин и никогда не претендовал на особую возвышенность чувств.

– Идемте в курительную, и я все вам расскажу, – сказал Кросби.

В курительной никого, кроме них, не было, и Кросби смог поведать свою историю.

Он обнаружил, что это очень трудно –