Внутренняя империя - Владимир Владимирович Козлов
Догоняю ее.
— Привет. Ты чего одна?
— Что значит — одна?
— Ну, без Мэни…
— А что, я всегда должна с ним быть? Я к подруге ходила… А ты что, подошел бы, если бы я была с Мэней? Ты ж боишься теперь его.
— Никого я не боюсь.
— Зря не боишься. Он, когда пьяный, дурной становится. Знаешь, он одного пацана за меня пописал.
— Как — пописал?
— Обыкновенно. Ножом. Финкой. Он всегда с собой носит финку.
— А какого пацана?
— Он не отсюда, не с Рабочего.
— Ты пиздишь. Никого он не пописал за тебя.
— Хочешь, чтобы он и тебя пописал? Сказать ему, что ты хочешь?
— А ты что, хочешь — чтоб он меня пописал? Тебе бы понравилось?
Мы подходим к девятиэтажке. На первом этаже — парикмахерская. Окно открыто, в него высунулся с сигаретой парикмахер — жид Борис.
— Ладно, пока, — говорю я.
— Что, боишься, что на остановке Мэня, и он тебя со мной увидит?
— Никого я не боюсь. Мне домой надо — я в том доме живу.
— Я знаю, где ты живешь.
— Откуда ты знаешь?
— Какая разница?
Я поворачиваю к дому, она идет к остановке.
Захожу в квартиру, снимаю кроссы. Мама смотрит телевизор. Спрашиваю:
— Что это за фильм?
— Называется "Господин оформитель".
— Параша какая-нибудь?
— Что это за слова такие? Нормальный фильм, смотреть можно. Это ты мне скажи, где ты ходишь так поздно? Одиннадцатый час уже. Уроки сделал?
— Нам ничего не задавали. Завтра уже двадцать пятое — отпустят готовиться к экзаменам.
— Значит, надо уже начинать готовиться. Не хватало еще сдать на двойки экзамены и остаться на второй год.
— Не бойся, не останусь.
— Я не боюсь. Но ты что, не понимаешь, что с твоими оценками тебя в десятый не возьмут? Пойдешь в училище!
— Почему это не возьмут? А кого тогда брать? Одного Кучинского и баб?
— Что это за слова такие — "бабы"? Девочки, а не бабы!
Сидим с Пуделем, Жуней и Пыром в "химии". Окна открыты. Внизу, на площадке, трутся пацаны и бабы с одиннадцатых классов. Бабы все в белых передниках, пацаны — в белых рубашках. У них сегодня последний звонок.
Пудель сегодня добрый: угостил нас "Космосом", подкурил своей зажигалкой.
Я спрашиваю:
— А вы не боитесь, что будет, как тогда?
— Что, как тогда?
— Ну, в лаборантской? — Я показываю на дверь.
— А что было в лаборантской?
— Ну, шампанское, там…
— Все всё знают. — Пудель лыбится во весь рот. — Честно говоря, мне уже насрать на это с высокой колокольни. Я очень скоро покину стены этого выдающегося учебного заведения. — Мы смеемся. — В принципе, по распределению надо отработать три года, но одна организация очень заинтересована в моих услугах, и поэтому удалось, скажем так, договориться полюбовно. После всех экзаменов и выпускного вечера я ухожу в заслуженный двухмесячный отпуск, а в конце августа начинаю службу на новом месте.
— Где? — спрашивает Жуня.
— Этого я вам сказать пока не могу.
Пудель стряхивает пепел с сигареты в треснутую колбу, смотрит на нас. Может быть, он уже даже ебнул. Нам, сука, не предложил. Ладно, хуй с тобой, фраер сраный.
— Ребята, — говорит он. — Я целый учебный год пытался до вас донести одну важную вещь, и я очень надеюсь, что хотя бы чуть-чуть это мне удалось. — Он опять смотрит на нас. — Я в большей степени на вашей стороне, чем вы это думаете. Но я сам вынужден работать в рамках тупой устаревшей системы, и этим я часто связан по рукам и ногам.
Я тоже скидываю пепел в колбу, подхожу к окну, высовываюсь. На линейку привели первые классы. Малые носятся по площадке, как ебанутые. Учихи орут на них, но малым насрать.
Стою за деревом в лесополосе. Курю. Со стороны Рабочего идет продавщица кваса. Сегодня она тоже в "пирамидах", как тот раз, а кофта — другая, синяя. Она всегда ходит одна. Бэра никогда ее не провожает, а, может, он и не пацан ее вообще.
Я выкидываю бычок. Он ударяется о дерево. Сыплются искры.
Продавщица кваса переходит железную дорогу, сворачивает на стежку в лесополосе. Ее больше не видно.
Я поднимаюсь на насыпь железной дороги. Горит зеленый семафор.
Я спускаюсь с насыпи, иду по стежке через кукурузное поле. У меня встает хуй. Я захожу в кукурузу, дрочу.
Выхожу обратно на стежку. Иду к Тишовке.
Солнце уже зашло. Небо над нефтебазой темнеет. По дороге едет синий трактор "Беларусь". По краю поля пастух гонит коров — мужик в военных штанах и кирзачах, с кнутом. Гавкают собаки.
Часть вторая
Июнь 1996
Поезд стоял на первом пути. Прожекторы освещали перрон, старое бело-желтое здание вокзала и билетные кассы.
Вдоль состава пробежал полный мужчина под пятьдесят, с чемоданом. Остановился у предпоследнего вагона. Покопавшись в кармане пиджака, вынул мятый билет, дал пожилой проводнице. Она посмотрела на билет через очки, вернула. Мужчина вытер носовым платком потный лоб, сунул платок в карман. Схватил чемодан, поднялся по ступенькам в вагон.
Саша в одежде проводника — темно-синем костюме и голубой рубашке — стоял у последнего вагона с фонарем в руке. Тепловоз дал гудок.
Саша постучал в дверь первого купе, открыл.
— Готовим билеты и деньги за постель.
Он зашел, присел на край полки, раскрыл черный планшет с карманчиками.