Внутренняя империя - Владимир Владимирович Козлов
Саша взял один билет, посмотрел, сунул в карманчик планшета с написанным белой краской номером "3".
Мужик спросил:
— А когда вы собственно принесете постели?
— Сначала обойду весь вагон, деньги соберу, а потом уже постели.
— А когда туалеты откроете? — спросила женщина.
— Через получаса.
— А раньше — никак?
— Нет. Санитарная зона.
Саша стоял с фонарем на подножке вагона. Поезд, набирая ход, проехал мимо здания станции с темными окнами. В рельсах отражался свет прожекторов. Между шпалами соседнего пути, на камнях валялась красно-синяя жестянка из-под "Пепси-колы". Вдалеке лаяли собаки.
Саша выключил фонарь, зашел в проводницкую. Там сидели два проводника — одному под пятьдесят, другому — лет тридцать. На разложенной газете "Железнодорожник Белоруссии" стояла открытая бутылка водки, лежала закуска: батон, нарезка колбасы, свежие огурцы.
Саша сел, сказал:
— Ну, что, Михалыч? Наливай!
Проводник постарше взял бутылку, налил в три граненых стакана.
Проводники чокнулись, выпили.
— Я тут Васе рассказывал, как мы в девяностом году водку возили на Мурманск, — сказал Михалыч. — Он те времена не застал, ты — тем более. Прибываем на станцию в Кандалакшу — там к каждому вагону очередь стоит.
— То есть, у них водки, что, в магазинах вообще не было? — спросил Вася.
— Ну, да.
— Не могу себе представить. Помню, в Могилеве водка по талонам была, но это по госцене, по десять. А коммерческая, по пятнадцать, ее — хоть залейся.
— Ну, да, — сказал Михалыч. — Мы здесь брали коммерческую по пятнадцать, а там бутылка знаете, сколько стоила? Тридцать!
— Ты, наверно, Михалыч, поднялся тогда нехило. — Саша подмигнул Михалычу.
— Ну, да, прибедняться не буду. — Михалыч улыбнулся. — "Пятерку" новую взял.
— И по сколько водки ты возил? — спросил Вася.
— Сколько мог. Самое большое — три ящика в проводницкой. Но это все недолго было. Понаоткрывали коммерческих магазинов, ларьков — и все, лафа закончилась.
— Да, не говори, — сказал Саша. — Прикиньте, сейчас бутылка "Кока-колы" стоит почти столько же, сколько бутылка водки.
— Слушайте, какая у меня история была в том рейсе, — сказал Вася. — Короче, прицепной вагон на Адлер. И вот стоим мы в Новочеркасске — стоянка минут пятнадцать. Ну и, короче, поезд тронулся. Уже, может, километров пять набрал. И из вокзала выбегает мужик, держит в руках три бутылки пива. Половина вагонов уже закрыта. Пока он думает, что ему делать, поезд уже набрал скорость. И этот хер прыгает на подножку вагона, а дверь — закрыта. Он одной рукой — за поручень, другой свои три пива держит. А я как раз в последнем вагоне, стою на площадке с флажком. Даю сигнал машинисту — хорошо еще, что заметил и поезд остановил. А этот хер даже ни одной бутылки не уронил.
— И что ему, штрафа ввалили?
— Не знаю. Он же не с моего вагона. Хотя, наверно, ввалили.
— А почему ты стоп-кран не сорвал? — спросил Саша. — Ты ж один его видел. Если б он ебнулся, то тебе б пиздюлей прилетело.
— Ну, не сорвал и не сорвал. Ладно, Михалыч, наливай!
Саша — в черных джинсах, черной бейсболке и темно-синей кофте с капюшоном, с рюкзаком на плече — шел по рядам "Горбушки", мимо палаток с кассетами и компакт-дисками.
Он остановился у палатки. На раскладном деревянном столе были разложены диски. Саша подал руку продавцу — мужчине лет сорока, в очках, с собранными в хвост волосами с проседью.
— Привет, — сказал продавец. — Что-то давно тебя не было.
Саша пожал плечами.
— Что возьмешь?
— Давай "ДДТ" — "Это все" и "Оттепель". И "Крылья" "Наутилуса".
Продавец нагнулся к картонным коробкам с дисками, покопался в них. Вынул три диска, запечатанных в пленку, положил на стол.
— "ДДТ" — по семьдесят пять пятьсот, "Наутилус" — восемьдесят. Неплохой альбом у "Наутилуса", кстати. Многие хвалят. Хотя по мне, честно сказать, нет ничего лучше старого, свердловского периода. Когда с Умецким еще…
— А из нового что-нибудь нравится?
— Из "Наутилуса"?
— Не, новые группы какие-нибудь?
— Есть одна неплохая, из Питера. "Сплин" называется. Слышал?
— Нет.
— Вот их альбом, недавно вышел. — Продавец взял диск из лежащих на столике, протянул Саше. — "Коллекционер оружия". Возьмешь?
— Сначала послушать надо. Может, на кассете найду.
— Не вопрос. Хозяин — барин.
Саша сидел в уличной кафешке, перемешивал белой пластмассовой ложкой кофе в пластиковом стакане. На столике стояли два пустых стакана с коричневыми подтеками.
Рядом с кафешкой, на стене висели плакаты. "Владимир Жириновский. Ты — наша последняя надежда". "Геннадий Зюганов. Заставим вернуть украденное". "Борис Ельцин. Выбирай сердцем". У Ельцина были выколоты глаза.
У входа в метро сидела на складном стуле старуха. К стулу была привязана черная дворняжка. В коробке из-под обуви копошились щенки. На коробке от руки было написано: "Помогите братьям нашим меньшим". Рядом стояла миска с монетками.
За соседним столиком сидели два мужика в костюмах. Перед ними стояли стаканы с пивом, тарелки с огрызками шаурмы.
— А что ты хочешь? — спросил один. — Чтобы победил Зюганов и опять установилась коммунистическая диктатура? Ты этого хочешь? Ты не думаешь о том, к чему это может привести? Ренационализация не пройдет бескровно, начнется гражданская война.
— Ничего не начнется. — Второй взял стакан, допил пиво. — И ренационализации никакой не будет. Это — предвыборная риторика, рассчитанная на электорат, ностальгирующий по "совку". Прежде всего — пенсионеры, привыкшие к убогой стабильности "совка", и бюджетники сорока — шестидесяти лет, зависящие от государства. Люди, которые были не готовы или не хотели попытаться себя проявить в капиталистической системе. Или — и то, и другое. Они нужны только один раз: чтобы отдали свой голос на выборах.