Внутренняя империя - Владимир Владимирович Козлов
Невысокий седой дед в спортивных штанах и тапках со стоптанными задниками открыл дверь комнаты, вошел. Саша вошел вслед за ним. У стены стояла двуспальная кровать с деревянной полированной спинкой. Над ней висел ковер, поеденный молью. Рядом с кроватью стоял трельяж, в углу — шкаф такого же цвета, что и спинка кровати.
— Это была наша с супругой спальня, — сказал дед. — Она умерла полтора года назад, царство ей небесное… В квартирке этой мы, почитай что, полжизни прожили, даже больше. Сына вырастили. Он женился, у него жилье есть, работает, ни в чем не нуждается. А мне, сами понимаете, на пенсию особо не разогнаться. Вот и решил попробовать взять квартиранта. Комната, получается, больше, чем моя. Моя — четырнадцать метров, а эта — шестнадцать. Плюс, балкон. Вот, посмотрите сами.
Дед подошел к балконной двери. Держась за раму, наклонился, охнул, открыл шпингалет в первой и во второй двери. Вышел на балкон. Саша сделал несколько шагов к балкону.
— Коровинское шоссе — не особо шумное, — сказал дед. — Машины вам спать мешать не должны.
Над хрущевками на другой стороне шоссе дымили три трубы ТЭЦ.
Саша сделал шаг в сторону. Дед переступил порог, вошел в комнату, закрыл обе балконные двери.
— Единственный минус — телевизора нет, — сказал он. — Но можете в любой момент приходить ко мне смотреть — милости прошу. Вы, значит, из Белоруссии? Ну и как там Лукашенко?
Саша пожал плечами.
— Политикой, я так понимаю, вы не сильно интересуетесь? Я вот тоже не могу сказать, что сильно, но в России без этого нельзя. В России все зависит от политики, вся наша жизнь и благосостояние. Нам, пенсионерам, особенно тяжело, как вы понимаете. Я всю жизнь проработал на заводе инженером-технологом — и что я имею? Вот эту квартиру и крохотную пенсию. Если бы не дача, то и не выжили бы вообще. При Ельцине совсем страшно было жить. Как сейчас — непонятно еще, но все одно лучше. Ощущение поменялось. Не так страшно уже… Есть ощущение, что страной управляет не выживший из ума алкоголик, а молодой энергичный мужчина… Так, ну, вроде бы мы обо всем с вами договорились. Да, еще такой момент. Я понимаю, вы еще молодой мужчина, так что, это самое — вы не стесняйтесь. Если надо привести женщину — это оно без проблем. Только я вас прошу: будьте разборчивы, чтобы не украла чего. Здесь, почитай что, и красть-то нечего, но на всякий пожарный…
Саша и два других таксиста — Гриша — полноватый, круглолицый, под тридцать — и Заяц — худой, высокий, усатый, лет тридцать пять — стояли у своих машин. Все трое держали стаканчики с кофе, курили.
В киоске с шаурмой кавказец пересчитывал купюры лоснящимися от жира пальцами. Моргала вывеска "Интимс.ру. Пип-шоу". На столбе моталось на ветру полуоторванное объявление: "Семья из трех человек (славяне), без домашних животных, снимет квартиру до 200 долларов".
— …время было такое, — рассказывал Заяц. — На жопе никто не сидел. Кто бизнес какой мутил, кто в Польшу ездил. А мы с пацанами — все с Серебрянки, в сто двадцать третьей школе учились. Знаешь, Гриша?
— Не, я ж на Юго-Западе жил…
— Ну, ты тем более не знаешь… — Заяц глянул на Сашу. — Короче, решили с пацанами, что Польша — оно, конечно, заебись, но торговать, мерзнуть на базаре — ебись оно в рот. Короче, рэкетом мы занимались. Некоторые на базарах работали, а мы — на трассе. Встречали группы, которые на автобусах приезжали, собирали с каждого по десять, двадцать, тридцать польских тысенций. Для него — деньги не особо большие, он там намного больше наварил. А нам — с целого автобуса очень даже неплохо. Тогда ж автобусов ездила хуева туча. Вся Белоруссия, Украина, Россия — Смоленск, Брянск, Орел — это не хуй собачий…
— Это какой был год? — спросил Гриша.
— Девяносто второй, девяносто третий. Тогда было самое то. Ни в чем себе не отказывали. Жили в гостинице в Белостоке. Жратва — самая лучшая, бухло — то же самое: виски, хуиски. Бляди — любые.
— А полиция? — спросил Саша.
— Что — полиция? У нас с ними был договор: мы поляков не трогаем, только своих. Держали трассу от Варшавы до Кузницы. По ней все автобусы ехали, которые через Гродно. Торговать все ездили в разные города, а закупаться — или в Варшаву, или в Белосток. Само собой, мы тормозили тех, которые назад ехали. Когда уже распродались и закупились. У кого тысенций уже не было — доллары давали, нам-то по хуй.
— И сколько ты у пшеков шераебился?
— Года два с копейками. А потом все накрылось медным тазом. Перестали ездить группы. Смысла не было, товар уже не шел. Все стали ездить на Россию. А там свой рэкет, туда просто так не влезешь. Вернулись в Минск — валюта, хуюта. А потом и это наебнулось. Обменников стала хуева туча — и курс там лучше, чем у нас. Хорошо хоть ввели акцизы на сигареты. Стояли на сигаретах — там же, на Комаровке. Мы брали оптом, а бабки продавали по пачке. Но это, само собой, деньги уже не те, да и гемора много. Поэтому и рванул сюда. Три года уже. И не жалуюсь.
— А ты здесь давно? — Саша глянул на Гришу.
— Скоро год будет. Я до этого у Минске трамвайным водилой работал. Должен был у Польшу ехать у том году. Там трамвайный водила получает 500 долларов. Для Москвы, конечно, не так уж и много, а для Минска — очень даже неплохо. Пришел на фирму, заплатил им, типа, за заполнение документов. А потом прихожу — фирмы нет уже, офис — в гостинице "Минск" — пустой. И не я один такой дурной, они много кого кинули.
— Короче, Саня, ты у нас самый авторитетный пацан, — сказал Заяц. — Со всей бригады на зоне не был никто. Только