Внутренняя империя - Владимир Владимирович Козлов
Статья называется "Дорогая пропажа". Я читаю.
"Редакция? Здравствуйте… Я ужасно влипла… Попала в историю и не знаю, как мне теперь быть… В общем, нам с подругой по шестнадцать. В соседнем доме живут знакомые парни, они уже взрослые, года по двадцать три. Пару раз они звали нас к себе в компанию. Так было и сейчас. Ну, слушали музыку, выпивали и все такое — понимаете, да?.. А потом оказалось, что у парня, на чьей хате, ну, квартире, мы были, пропали деньги. Из куртки и из шкафа. Рублей двести. Народу тогда было много, но он решил, что взяли мы с подругой — как же, "малолетки"…
Так вот, в общем, этот парень требует, чтобы мы отдали деньги. Говорит, если не отдадим, то он скажет знакомому милиционеру, нас отведут в кожвендиспансер на освидетельствование… Не потому, что мы больны… Ну, вы понимаете, зачем, да? И потом сообщат в школу. И это сообщат, и то, что, мол, деньги украли… Если бы у нас были такие деньги — наверное, отдали бы. Но где их взять? Вы не представляете, что будет, если узнают в школе!.. Жить не хочется…"
У меня встает хуй, я дрочу. Суки, бля. Ебались со старыми пацанами. И деньги эти они, конечно, спиздили и потратили на всякую помаду и лифчики в кооперативном магазине, а сейчас звонят в журнал, чтобы отмазаться.
Звоню в квартиру Жуни. Открывает сестра — в черных штроксах и сером свитере. Видно, только пришла с института.
— Привет. Игорь дома?
— Да, сейчас позову.
Я жду на площадке. У кого-то работает телевизор. Трындит Горбатый:
— …да, перестройка идет трудно. Но ведь это — крутой поворот: революция и в экономике, и в политике, и в духовной сфере, и в самом сознании человека — во всем укладе нашей жизни. К тому же не обошлось, так сказать, и без просчетов в практической работе, допущенных уже в ходе…
Выходит Жуня. Я спрашиваю:
— Гулять пойдем?
— Неохота.
— Хули ты ломаешься? Пошли…
— Говорю тебе — неохота.
— А что ты будешь делать? Горбатого по телевизору смотреть?
— Кинься ты — Горбатого! Кино какое-нибудь будет.
Спускаюсь по лестнице, выхожу из подъезда. Иду мимо школы, потом — через улицу. Дверь подъезда Пыра выломана уже, может, полгода, и все никак не сделают. Там на первом этаже — точка, цыгане гонят и продают самогон, и к ним ходят алкаши со всего Рабочего. Весной, Пыр рассказывал, пришли два мужика уже неслабо датые, взяли банку самогона, сразу ебнули и стали пиздиться между собой. Один другому так въебал, что он упал и выломал дверь.
Поднимаюсь на третий этаж, звоню. Никто не открывает.
Выхожу на улицу. Навстречу — Зеня, старый пацан семидесятого года.
— Привет, малый, — говорит он, здоровается со мной за руку. — Деньги есть?
— Нет.
— Во, бля, жизнь пошла — ни у кого денег нет. Даже пива в пивбаре не выпьешь. Пошли в контору.
Контора — в подвале нашего дома, но я там ни разу не был. Зеня открывает ключом подвал. Мы заходим.
— Темно, как у негра в жопе, — говорит Зеня.
Он подсвечивает себе спичкой, находит еще один ключ, отмыкает дверь, включает свет. Мы заходим.
Вдоль стены идут трубы, обмотанные стекловатой. Над ними, под потолком — узкое окно с решеткой.
У другой стены — два старых дивана с вылезшими пружинами и кусок деревоплиты на деревянных ящиках — по типу, стол. В углу — резиновые коврики из спортзала, гантели, гири и самодельная штанга. На стене — фотографии баб в купальниках и одна — без лифчика, только в трусах.
— Покачаться хочешь?
— Не-а.
— И я тоже не хочу сегодня. Давай в карты.
Зеня садится на диван, я — рядом. Он достает из кармана колоду карт.
— В очко умеешь?
— Не-а.
— Что, по натуре? В каком классе?
Я краснею.
— В восьмом.
— Ладно, хуйня, я тоже, наверно, в восьмом научился. Все просто, как два пальца обосцать. Короче, сначала я — банкир. Ставлю рубль и раздаю. Тебе карту, себе карту. Валет — два очка, дама — три, король — четыре, туз — одиннадцать. Остальные — сколько написано. Десятка — десять, короче. Ну, ты понял. Надо набрать двадцать одно. Это очко. Если меньше, то у кого больше очков, тот выиграл, а если двадцать два там, то перебор, тогда ты проиграл. Только это самое. Так просто мне играть с тобой неинтересно. Играем в долг. Короче, я раздаю.
Зеня раздает нам по карте. Мне — шестерку.
— Ну, на сколько играешь?
— А на сколько можно?
— Можно на целый банк — на рубль. Можно — меньше или больше.
— Хорошо, на рубль.
— Еще карту?
— Да.
Десятка.
— Еще?
— Да.
Опять десятка. Перебор.
— Я забираю банк, и ты мне должен рубль.
Сижу у окна, слушаю "Кино", альбом "Ночь". В школе светится только одно окно — на первом этаже, рядом с библиотекой. Проезжает пустой троллейбус. Я встаю, выключаю магнитофон, иду в комнату к маме.
Она смотрит программу "Время".
— Мам, дай мне пятьдесят рублей.
— Зачем тебе так много?
— Пацан знакомый штроксы продает. Он себе пошил, но не понравилось, как сделали. За пятьдесят — это вообще не дорого.
Мама поворачивается ко мне, снимает очки.
— Я не могу тебе просто так дать эти деньги. Пусть принесет, покажет эти штроксы. Я сначала должна посмотреть. Тем более что у тебя уже есть одни штроксы — мы ж в ателье тебе весной пошили...
Мама снова одевает очки, смотрит на экран.
— Ну, короче, я сказал неправду.