Внутренняя империя - Владимир Владимирович Козлов
— В столовую пойдем? — спрашивает Пыр.
— А что там, опять пиздятина?
— Не, сегодня — мясо резиновое. А тебе не один хуй? Все равно бесплатно.
Пыр поворачивается ко мне.
— Что тебе Пудель говорил?
— Так, мозги ебал.
— Что хуево стал учиться, да? Типа, раньше хорошистом был, а сейчас — на двойки-тройки?
— Ага.
— Пудель — фраер и пиздобол. Пацаны рассказывали, которые в этом году школу закончили, что он с ними, типа, закорефаниться хотел. Сигаретами угощал — "Космосом". Курили с ним в лаборантской, про баб пиздели. Но потом он начал выебываться — вызывать, двойки ставить, хуе-мое, и они его на хуй послали.
— А еще говорили, что его в том году чуть из школы не выгнали, — говорит Жуня. — Он на восьмое марта позвал баб с десятого класса к себе в лаборантскую. Двух или трех. И они там курили, шампанское пили. И завуч зашла.
— Если бы не зашла, он бы их выебал, да? — говорит Пыр.
— Короче, еле отмазался Пудель. — Жуня смеется. — Это, знаете, как называется? Растление малолетних. За это и посадить могли. Но у родоков его связи в районо, поэтому ему ничего не было.
Иду домой со школы один. Пыра русица оставила после урока — он ее доебал. Впереди — Кузьмина. Я догоняю ее, иду рядом.
— Ты ж вроде в том доме живешь? — Она кивает на мой дом.
— Я — в ларек. За сигаретами.
— Тебе не продадут.
— А спорим, что продадут?
— Давай.
— На что спорим?
— Если продадут, ты дашь мне сигарету.
— А если не продадут?
— Тогда не дашь.
Она смеется.
Подходим к ларьку. Я говорю:
— Пачку "Столичных".
Старая баба в ларьке на меня даже не смотрит. Я просовываю в дырку три двадцарика. Она дает мне пачку, я открываю ее.
— Не, здесь я не буду курить, — говорит Кузьмина. — Пойдем в садик.
Мы идем к детскому саду, пролазим в дырку в заборе, садимся в беседке. Под лавкой стоят бутылки из-под чернила, валяются бычки. Я подкуриваю ей и себе.
Я говорю:
— Ты, вообще, классная баба…
— Баба?
— Ну, девчонка, извини.
Она смеется.
Я обнимаю ее за плечи.
— Убери руки.
— Что значит — убери?
— То и значит. Думаешь, если дал мне сигарету, то уже все можно?
— Ничего я не думаю. А что тебе те пацаны давали, с которыми ты — это самое?..
— С которыми я — что?
— Сама знаешь. После дискотеки в школе…
Она краснеет.
— Иди ты на хуй!
Она выкидывает сигарету, вскакивает. Хватает сумку, выбегает из беседки.
После школы идем с Жуней посмотреть, что дают с угла промтоварного: там очередь человек, может, тридцать.
— Кинься ты, какой сбор? — говорит Жуня. — Чтобы получить пизды?
— Чтобы на районе быть не нулевым. Чтобы бабе можно было сказать, что лазишь за район.
— Ты говоришь хуйню. Какой бабе? Не, ты мне скажи, какой конкретно бабе ты скажешь: я хожу за район?
— Никакой конкретно, вообще. Может, даже не с Рабочего, а с другого района.
— Все это по-любому хуйня. Сборы эти. Лучше фарцевать, бабки зарабатывать. И снимать нормальных баб — конечно, не с Рабочего, здесь одни колхозницы.
— И где ты их снимешь?
— Как — где? В "Туристе" или в "Могилеве". Там знаешь, сколько баб? Мне Наташка рассказывала, они ходили в "Турист" летнюю сессию отмечать, группой. Говорит — сидят по две, по три бабы за столиком. Денег нет ни хуя, берут салат из помидоров и стакан сока. Ждут, что их снимут пацаны, возьмут шампанского, хуё-моё.
— Так это ж проститутки.
— А тебе не по хую?
Подходим к промтоварному. Дают рубашки — импортные, но хуевые: голубые, почти, как школьные.
На сбор пришло человек двадцать пять. Выбегаем из тралика на Днепровском мосту, поднимаемся по ступенькам к тресту. Из парка выскакивают пацаны. Я ни хуя не успеваю понять, а уже начинается пиздилка.
Батон бьет длинному пацану по яйцам. Пацан приседает. Мне прилетает кулак, но скользящий. Батон бьет пацана по ебалу. Пацан — с копыт, и прямо на меня. Я со всей силы даю ему ногой в ебало. Брызгает кровь, пацан ревет. Я мочу его двумя ногами.
Пацаны срываются, бегут. Мы гонимся за ними. Я бью одному подсрачника.
— Кто это был? Какой хоть район? — спрашивает Пыр в тралике. — Кому мы пиздюлей насовали?
— Это Ветрыʹ были, — говорит Зеленый. — Но их что-то мало пришло.
Батон обнимает меня за шею, спрашивает:
— Ты первый раз за Рабочий вылез?
— Да.
— Короче, я видел, как ты того пацана отъебошил. — Батон крепко сжимает мне шею. — Короче, лежачего пиздить не надо. Так, бля, не делают. Я его отхуярил уже. Ты понял?
— Понял.
Я смотрю на свои кроссы. Правый вымазан кровью.
— Пацаны, слушайте анекдот, — говорит Зеня. — Приехал к нам американец и спрашивает у пацана: сколько у вас коммунистов, сколько туристов и сколько алкоголиков? И пацан ему говорит: Коммунист был один Ленин, туристов двое — Мишка и Райка, а все остальные — алкоголики.
Русица смотрит в журнал.
— Сакович! Пора исправлять двойку!
Я медленно иду между рядами. Останавливаюсь у доски, подмигиваю Пыру.
— Ну, что ты можешь рассказать нам про письмо Онегина к Татьяне?
— Ничего.
— Ты что, не прочитал