Гейне. Двойная игра - Анатолий Олегович Леонов

Демьянов пожал плечами:

— В разведшколе изучали.

Маклярский нетерпеливо кивнул и пальцем указал на раскрытую папку:

— Принято решение о проведении операции под кодовым названием «Монастырь». Вы подключены. Читайте.

Следующий документ оказался интересней предыдущего. Он был напечатан на машинке и в оригинале наверняка содержал несколько страниц текста, но здесь лежал только лист с выдержками из плана оперативных мероприятий.

«По агентурному делу "Монастырь".

I. В течение ряда лет в Москве разрабатывается видный монархист, известный русский поэт Борис Садовской и его жена Наталья Ивановна Воскобойникова, в прошлом фрейлина царского двора. Чета Садовских связана с церковно-монархическими группами старцев (бывших монахов и монахинь), которые, находясь в глубоком подполье, пытаются влиять на массу верующих в антисоветском духе.

II. В 1933 г. органами НКВД была вскрыта и арестована монархическая группа молодежи, группировавшаяся вокруг Садовского, сам Садовской арестован не был.

Разгромленная группа уже тогда ориентировалась на германский фашизм.

Вторая группировка, созданная Садовским, была ликвидирована в 1935 г. Эта группа ставила перед собой задачи террористического порядка.

Несмотря на периодическое уничтожение антисоветских связей Садовского, он пытается и в настоящее время сколотить вокруг себя контрреволюционные элементы для борьбы с Советской властью.

III. В этой связи целесообразно использовать имя Садовского и его ближайших антисоветских связей для:

а) создания канала, по которому можно будет забрасывать нашу специальную агентуру в Германию;

б) дезинформации немцев о положении в СССР;

в) выяснения круга вопросов, интересующих немцев по СССР.

Для решения этой задачи будут использованы проверенные агенты: Старый и его жена Мир; Гейне и его жена Борисова».

Демьянов обвел удивленным взглядом начальство:

— Какая Борисова? Я не женат.

Маклярский в первый раз за разговор криво усмехнулся:

— Жена — дело наживное. Работать будете в паре.

— Зачем? Я привык работать один!

Маклярский смерил Демьянова холодным, как лезвие ножа, взглядом и произнес раздраженно:

— Инженер-электрик «Мосфильма» Александр Демьянов может сказать «не хочу». Кадровый агент НКВД Гейне не имеет на это права. Свободны.

Расстроенный Демьянов бросил жалобный взгляд на Ильина, словно обиженный ребенок, ищущий поддержку у взрослого дяди, но тот в ответ только руками развел.

— Вопросы? — спросил нетерпеливый Маклярский.

— Просьба! Из Ленинграда приехала моя мама. Разрешите ей остаться здесь, со мной.

Маклярский переглянулся с Ильиным и одобрительно кивнул головой:

— Не возражаю. Для пользы дела это, наверное, даже хорошо!

За два дня до этого

По посыпанным мелким речным песком дорожкам бывшего Новодевичьего монастыря, после революции частью отданного под музей, а частью под квартиры персональных пенсионеров, деятельность которых так или иначе связывала их с Наркоматом просвещения, шел весьма крепкий старик, возрастом далеко за семьдесят. Гордая осанка, твердый, размашистый шаг и болезненно спесивое выражение лица выдавали в нем представителя так называемых «прежних людей» — правящего класса ушедшей эпохи, не нашедших себе места в новой.

Со времен Анатолия Васильевича Луначарского таковых обитало в монастыре, вероятно, больше, чем заслуженных пенсионеров Наркомпроса и оставшихся монахинь. Селили их в обитель под видом «потомков революционного поэта Михаила Лермонтова», не вдаваясь в детали, насколько наследие «мятежного поэта» согласовывалось с жизненной позицией его многочисленных «отпрысков».

В результате доживали здесь свой век наследники графа Шереметьева. Нашли приют важные чины императорского двора, многие бывшие аристократы и фрейлины. Не трудно догадаться, насколько искренней была симпатия этих людей к советской власти, но, поскольку большинство из них по возрасту мало уступало экспонатам монастырского музея, руководство города просто позволило им завершить свои дни рядом со значимым для русской культуры кладбищем, коротая время за бесполезной болтовней и грезами о прошлом величии.

Бывший предводитель нижегородского дворянства Василий Петрович Глебов шел твердой поступью, лишь для видимости опираясь на резную трость с тяжелым серебряным набалдашником, и глаза его наливались бессильной яростью и презрением к окружающему.

У Преображенской церкви он огляделся по сторонам и, пройдя Северные ворота, направился по пологому склону, поросшему деревьями и кустарниками, в сторону Большого пруда, у которого собралась на пикник большая шумная компания из десяти мужчин и четырех женщин. Все они были в возрасте, довольно скромно, если не сказать бедно, одеты, но пытались при этом хотя бы в мелочах сохранить былой светский лоск.

На белоснежной скатерти, расстеленной прямо на траве, пыхтел старинный ведерный самовар. Рядом стояли фарфоровые чашки и хрустальные розетки с вишневым вареньем, накрытые от роящихся мух льняными салфетками. На тарелках лежали еще дымящиеся вареники и ароматные кулебяки. Закуска оказалась почти не тронутой. Все внимание собравшихся в тот момент сосредоточилось на еще не старой женщине со следами увядшей красоты на бледном до синюшной немощи лице.

— дама высоким, крайне неприятным голосом с трагическим надрывом исполняла сентиментальный романс Бориса Прозоровского под аккомпанемент семиструнной гитары в руках седого как лунь старика с молодцеватой выправкой кадрового офицера. Остальные слушали. Некоторые со слезами на глазах.

Мужчины и женщины, собравшиеся у Большого Новодевичьего пруда, были членами литературного кружка некогда знаменитого поэта Бориса Садовского, волей случая оказавшегося последним осколком русского Серебряного века. Осколком, впрочем, не самым большим и не самым ярким. Исполнявшая романс Надежда Ивановна Воскобойникова была его женой, содержавшей при монастыре собственный спиритический салон, весьма популярный среди столичной богемы, во всем, даже в пустых чудачествах, подражавшей былым хозяевам жизни.

Такое было время. Различные союзы в обеих столицах рождались едва ли не в промышленных масштабах. Мистика, спиритизм, оккультные практики в них легко сочетались с разговорами о творчестве Жозе Эредиа, Франсиса Жамма и Жана Кокто, обсуждениями фильмов американского режиссера Эриха Штрогейма и их поэтическим осмыслением. Темой дискуссий становились новые тенденции в современном искусстве, как правило, с упором на зарубежный опыт. Все это густо приправлялось мировоззренческими и политическими вопросами, бо́льшая часть которых являла собой откровенную крамолу на советскую действительность.

Само собой, деятельность таких клубов просто не могла остаться вне поля зрения всесильного НКВД, который окормлял их, как пастух свое стадо. На месте одного разогнанного возникало полдюжины аналогичных. Руководили ими, как правило, один или два «непотопляемых» организатора, остальные участники представляли собой бесконечную череду меняющихся персонажей. Все группы имели претензии на некую элитарную исключительность и, как правило, носили причудливые названия.

Например, в «Штрогейм-клубе» обсуждали современное кино. В «Шекспир-Банджо» изучали драматургию и театр, создавали сценические интерпретации классических произведений и разыгрывали их в «театре для себя». Кружки «Академия» и «Фабзавуч» создавались специально для просвещения молодых людей, не искушенных в искусстве.

Зато в «Бодлеровской академии» утонченные эстеты читали друг другу свои собственные произведения, при этом отрицая