Полковник Ксанти. Легенда разведки - Олег Юрьевич Рой

— Раненые… — докторский голос понизился до почти шепота. — Но они же совсем…

— Еще не совсем…

— Но эти-то не красноармейцы, просто больные…

— На небесах разберутся.

— Господин ротмистр, вы же цивилизованный человек! — докторский голос взвился, казалось, к самому небу. — Вы же не мо…

Сухой грохот оборвал мольбу врача, который пытался защитить своих пациентов…

Где-то ахнула женщина. Поодаль, негромко, и словно сама себе зажала рот…

Откуда тут женщина?

Больница. Сестры милосердия…

Их тоже убьют, как убили доктора…

И его сейчас убьют…

Нет никакого красавца-жандарма, тот был давно.

Беляки…

Убьют.

И бред закончится. Душный, липкий, тяжелый кокон прорвется — и можно будет дышать. Или нет. Можно будет не дышать. Не мучиться болью, тяжестью, спертым воздухом, что не проходит через воспаленное горло…

Сухой грохот выстрела — и все закончится…

Только еще немного потерпеть…

Тело само уперлось в стену, возле которой стояла койка. Ножки чуть скрежетнули по полу. А тело, приникнув к этой стене, словно провалилось в образовавшуюся щель. Он не знал — зачем. Тело действовало само.

— Да чего возиться, вашбродь? — нудил тот, второй. — Пусть бы сами… Они ж дохнут, как мухи. Видите, пустая койка. И там, и вон там…

Голоса звучали ближе.

И сапоги — блестящие зеркально, может, это все-таки тот самый жандарм? — словно прямо перед глазами, качни головой, носом уткнешься. Прямо в лужицу, что натекла с этих сапог. Тоже блестящую — как свежая кровь…

Как тонкий ее ручеек, что тянулся от тела застреленного доктора. Самого тела не видно, а кровь — вот она: блестящая, лаковая…

И сапоги «господина ротмистра» с надменным голосом такие же…

Вторые, рядом — потертые, на левом царапина.

— Шевчук! — уже не презрительно, а раздраженно рявкнул хозяин блестящих сапог.

— Так точно, вашбродь, будет исполнено! — второй отозвался неожиданно браво, словно начальственный окрик мгновенно выбил из него и страх перед «заразой», и лень, и стремление спихнуть все на самотек. — Ну-ка, живо, тащите их во двор, там подводы, грузите… — принялся командовать кем-то невидимым.

— И эту падаль оттащите уже, чтоб не мешал, — распорядился «господин ротмистр», указав носком правого сапога в сторону кровавого ручейка.

Теперь блестящие сапоги стояли совсем рядом с койкой, на которой несколько минут назад лежал Хаджи.

— А тут кто лежал? Когда унесли?

В горле стало сухо и горько. Он бы вскочил, рванулся — не сбежать, пуля все равно быстрее, она догонит — ринуться на врага, не прятаться… Это единственный способ победить страх — смыть его яростью схватки — безнадежной, не победы ради — а чтобы забрать с собой хотя бы одного…

Он бы рванулся…

Но тело, измученное, выжатое, истощенное, не слушалось.

Пусть тогда уже убьют поскорее…

Сейчас один из них — наверное, этот самый ротмистр, лужица возле сапог которого так похожа на кровь — нагнется, выволочет из-под кровати тощего мальчишку… Быть может, разозленный, пристрелит сразу, не потащит ни на какой пустырь…

Но зажмуриваться он не станет. Встретит свою смерть с открытыми глазами… Быстрее бы… И духи сторожевой башни — там, высоко-высоко, в Даргавсе, встретят своего сына…

— Горяев! — еще один голос, издалека будто бы, или, может, из-за окна. — К нам давай, тут девка-комиссарша. Зла-а-ая! — говоривший рассмеялся.

Блестящие сапоги шевельнулись и… шаг, еще один… «господин ротмистр» ушел. И второй за ним двинулся! Не к койке, под которой лежал Хаджи — от нее!

В глазах потемнело…

Разозленные сопротивлением «черни» белогвардейцы неутомимо рыскали по улицам Владикавказа, врывались в каждый дом — искали красноармейцев. По сути же хватали всех подряд — красноармейцев ли, родственников их, сочувствующих, да и просто тех, кто показался подозрительным. Всех сгоняли и свозили на пустырь, во двор кадетского корпуса, где расстреливали, кололи штыками, забивали прикладами. Там же и хоронили в длинных рвах. Многие, сочтенные мертвецами, были закопаны еще живыми.

По некоторым данным, число жертв достигало семнадцати тысяч. Не исключено, что историки преувеличивают: все население Владикавказа в 1919 году едва превышало шестьдесят тысяч человек. Но, быть может, не так уж сильно историки и ошибаются. Сегодня уже не узнать…

Запахов здесь было много: нагретые камни очага, неистребимый запах овчины, мясная похлебка… Но главное — тот самый, который он искал… У шерстяной ткани, пропитанной запахом дома, где живет смерть, был и собственный запах: немного дыма, немного молока и хлеба, и — собственно шерстяной, почти так пахнут овцы. И еще у этого запаха был голос — негромкий, но ясный. Женский.

Второй голос тоже был женский, но немного как будто надтреснутый, строгий, недовольный:

— Зачем ты собаку в дом пустила?

— Это не собака, — ответил первый голос. — Это волк.

— Во-олк? В самом деле? — страха в надтреснутом голосе не слышалось, разве что удивление и странный интерес.

— В самом деле. Только он не совсем волк, то есть он волк, но… не дикий… Я его знаю. Волчицу бандиты убили, а этого хороший человек подобрал, козьим молоком выпаивал, у тетки Зарины брал. Видишь, он еще не взрослый даже… А что волк — уж будто наш Карай далеко от волка ушел. Этот… свой он, ты же видишь… И хозяин у него есть.

— И где же этот хозяин?

— В больнице…

— Раненый?

— Нет, тиф у него. Он сильный, он выздоровеет. Только нельзя его там оставлять, убьют его. Хотя он мальчик совсем…

— Откуда ты знаешь, что эта собака… этот волк — этого мальчика?

— Так я же видела его! Волка! Его Волк зовут. Раньше видела, понимаешь? И… сегодня он меня ждал, понимаешь? Я после дежурства вышла… Там ужас, красноармейцев ищут, сейчас ушли куда-то, но завтра точно вернутся…

— Ты вышла, и этот пес… волк на