Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

Продолжая наш трудный путь, мы продвигались вперед, не останавливаясь вплоть до рассвета; но на заре лошади стали изнемогать, в особенности та, на которой нас сидело двое. Бедное животное, выбиваясь из последних сил от непосильной ноши и от непомерно долгого, изнурительного путешествия, на каждом шагу фыркало и спотыкалось, так что громкие удары плети были для нее уже нечувствительны.

Наступил день, каменные вершины заоблачных гор стряхнули с себя черное покрывало ночи и облеклись в пурпуровые лучи восходящего солнца. Многочисленные стаи разнородных пернатых и насекомых проснулись от своей ночной дремоты и огласили воздух, присоединяя свои голоса к общему хаотическому концерту природы. Над нами в небесной синеве, распустив свои огромные крылья, почти неподвижно парил кавказский орел, очерчивая гигантские круги в воздухе. Влево от нашего пути, у подошвы двух отвесных каменных скал расстилалась небольшая луговая площадка, усеянная душистыми цветами и затейливо изборожденная по всем направлениям небольшим, но быстрым горным ручейком.

Усталые лошади тихо заржали, взмахивая головами и посматривая на заманчивое пастбище, по которому приветливо журчала прозрачная ключевая вода. Горцы, переговорив что-то между собой, свернули с дороги и поехали к подошве скалы, через трещину которой, прыгая с уступа на уступ, падал ручеек, омывающий это цветущее пастбище. Здесь они остановились, расседлали измученных лошадей, стреножили и пустили их на пастбище; сами же разостлали на траве бурки и, сложив на них свои воинские доспехи, сделали омовение и начали совершать свою утреннюю молитву. После этого богоугодного, благочестивого созерцания правоверные опять обратились к житейским потребностям и принялись за меня. Прежде всего они сняли с меня всю мою одежду, начиная с сапог и, последовательно, до черкесской шапки, которой я успел было обзавестись в Дашлагаре; даже нижнего белья не оставили — все сняли; затем принялись срывать с моих пальцев золотые кольца. Операция эта совершалась ими чрезвычайно варварски: обольщенные блеском золота, полудикари совсем забыли, что я живое существо, способное страдать физически, и обращались со мной, как с каким-нибудь неодушевленным предметом. Руки мои страшно хрустели в их мощных и беспощадных руках; тесные кольца срывались вместе с кожей моих затекших пальцев; боль была невыносимая; но всякое сопротивление было тщетно — меня повалили на землю и, придавив обе руки коленами, продолжали совершать свою бесчеловечную операцию. Мои отчаянные вопли и просьбы о пощаде нисколько не трогали их, они яростно продолжали ломать мои пальцы, опухоль которых препятствовала им воспользоваться этими блестящими безделушками. Наконец, слабая ткань кожи моих пальцев уступила силе трех мощных полудикарей: четыре кольца были содраны вместе с кожей; и я думал уже, что совсем откупился от них за это невинное, но вместе с тем несчастное щегольство. Однако надежды мои не оправдались и мучения этим не окончились: на моем указательном пальце правой руки был массивный золотой перстень; палец до того затек, что при всех зверских усилиях горцев снять его не было никакой возможности; но жадные дикари скоро придумали способ воспользоваться и этим последним моим достоянием. Представьте себе мой неизъяснимый ужас, когда я увидел, что украшенный перстнем палец они приловчились положить на деревянное ложе винтовки, держа наготове обнаженный кинжал… Я понял их ужасное намерение… рванул с неестественной силой мою руку и… не помню, как это случилось, только через минуту я выплюнул изо рта злосчастный перстень, а вместе с ним и кусок окровавленной кожи, содранной моими зубами с пальца.

Ободрав меня таким образом, горцы разделили между собой все мое имущество и наличные деньги, которые оказались в моем кошельке, а мне взамен всего этого дали, чтобы прикрыть мою первобытную наготу, какую-то хламиду, сотканную из конского волоса, служившую, по всей вероятности, когда-то половиком, в которую я и задрапировался.

Вслед за разделом моего имущества между двумя горцами последовал энергичный спор; третий же горец безмолвно сидел в отдалении от двух первых, сосредоточенно любуясь своей долей доставшихся ему колец и денег. Первый из спорящих чрезвычайно горячился и, сильно жестикулируя руками, показывал своему товарищу на меня и на свою простреленную руку. Этот азартный спор между двумя горцами, происходивший на непонятном для меня языке, возник, как я впоследствии узнал, из-за того, что, согласно вековому и свято сохраняемому до сего дня обычаю горцев проливать кровь за кровь, раненый горец требовал законной, по их понятиям, мести, то есть пролития моей крови за пролитую им кровь от казачьей пули. Но так как права их всех троих на меня были равные, то второй горец, не желая подарить своей доли во мне для личного мщения своего товарища, требовал от него за свою третью часть соответствующего вознаграждения. Третий из них, продолжая флегматично любоваться своей добычей, не то чтобы держал нейтралитет между спорящими, а просто не обращал на них ни малейшего внимания, как будто бы в этом задорном препирательстве его товарищей не было ничего серьезного.

Двое первых продолжали перебраниваться с возрастающим азартом. Видно было из всех внушительных жестов и многоречивых доводов, что раненый горец желал во что бы то ни стало оттягать мою жизнь для своего мщения без всякого вознаграждения своих сотоварищей. Однако видно было также и то, что все его убедительные доводы и шумный поток красноречия пропадали даром, без всякого влияния на его упорного товарища. Наконец, доведенный до ярости сопротивлением неуступчивого спорщика, раненый горец выхватил свой пистолет и прицелился в меня, другой спорящий выхватил свой пистолет и прицелился в раненого.

Долго оставались они в этом угрожающем положении, страшно скрежеща зубами и язвя друг друга словами… Я стоял под дулом пистолета ни жив ни мертв, кидая умоляющие взгляды на третьего горца, который невозмутимо-сосредоточенно продолжал любоваться своей добычей, не обращая ни малейшего внимания на происходившее вокруг него.

Брань горцев разгоралась все сильнее и сильнее. Изнемогая под гнетом ужасного волнения, я решился было подойти к апатичному и сребролюбивому флегмату-горцу с просьбой вмешаться в спор двух его товарищей. Но не успел еще я сдвинуться со своего места, как грянул пистолетный выстрел, затем второй. В то же мгновение я почувствовал, будто что-то обожгло меня в правый бок и что-то теплое заструилось по моему телу. Я коснулся рукой — кровь. Пуля, направленная в меня раненым горцем, скользнула по ребрам и только сорвала лоскут кожи, не причинив другого, более опасного вреда.

Когда я удостоверился в безопасности моей раны и взглянул на то место, где сидели два противника, то увидел картину, которая заставила меня затрепетать всем моим существом. Один