Амурские версты - Николай Дмитриевич Наволочкин

Сотник был рад: не надо заботиться о дочери покойного казака и вместо одной семьи теперь можно записать две.

– Ну тогда, это самое, Кирик Афанасьевич, заходьте вечером на свадьбу, и я прошу, и Марфа моя, и вот молодые. Кланяйтесь, – толкнул Мандрика сухим кулачком в потную от переживаний спину Ванюшки.

– Чё это, паря, ты тут баишь! – сразу сменил милость на гнев сотник. – Завтра отваливать, а он – свадьбу!

– Да как завтра! Мне еще Васька, то есть господин урядник Эпов, коня не привел и коровку.

Услышав жалобу, сотник побагровел:

– Как не привел? Ну я его сейчас шурну – враз пригонит. У самого табун коней, а он одну жалеет. А вы, однако, идите, идите. Собирайтесь.

Только начали увязывать Наськину поклажу, как к Мандрикину дому прискакал на жеребчике Васька Эпов.

– Эй, малолеток! – загорланил он. – Получай задарма коня! Шустрый черт! – сказал урядник, соскакивая на землю. – Будешь меня вспоминать. – И, передавая повод чуть не пританцовывающему от радости старику, вполголоса спросил: – Ты сотнику на меня не жалобился?

– Что ты, что ты, я его и в глаза не видел! – слукавил Мандрика.

– А как же коровка? – на ходу подвязывая платок, спешила к казакам Марфа.

Васька Эпов уставился на нее, будто не узнавая, потом постучал черенком плетки по голенищу и сказал:

– Так она на пастбище. Пасется коровка-то. Вот прибежит вечером, Матрена Степановна подоит ее, и пригоним. А уж поутру доите вы… – И, направляясь домой, обернувшись к Мандрике: – Встретишь сотенного, скажи, мол, пригнал я животину!

Но и вечером не пригнала Матрена корову.

– Ничего, – утешал Марфу Мандрика, – припозднилась, видать, по хозяйству. Зато мы утром свово молочка напьемся.

Настя уже считалась своей. Как стемнело, послали за ней Ивана, чтобы ужинать шла да и ночевать осталась – пусть к семье привыкает. Уложили ее спать на лавке. У одной стены дома Ванюшка лег, у другой Настя, а посредине у печки Мандрика с женой, свекор, значит, со свекровью. Разделили молодых. Хоть и жалко их, да ничего не поделаешь, невенчанные. Настюшка как легла, так и затихла – не слышно ее, а Иван долго ворочался и курить раза три вставал. Черт нетерпеливый.

Поднялись рано. Марфа достала плитку кирпичного чая, хотела заварить, да Мандрика остановил:

– Чего загоношилась? Погоди, Матрена корову приведет, подоишь и сливану нам сваришь. Люблю я сливан, чтоб, значит, заварка была свежая, молочка парного туда, маслица, яичко и посолить как надо.

Но сливаном побаловаться не довелось. Коровку-то Матрена привела да с самых сенец затараторила:

– Бог в помощь, соседушки! А я вам комолую свою пригнала. И покормила ее травкой и подоила, чтоб вам не беспокоиться.

Вот тебе и сливан! Выпил Васька Эпов со своей тощей жинкой молоко!

А вскоре и команда подоспела: грузиться на плоты с имуществом и скотом, устраиваться там, травы свежей для скотины на первый день накосить, а в полдень – в дорогу.

* * *

Мандрика попал на плот к уже знакомому подпоручику Козловскому, тому, что присылал солдат тесать для Кузьмы Пешкова гроб. Офицер стоял на берегу и вместе с сотником Богдановым отмечал в реестре: «Две семьи: Мандрики Ивана – служилого казака и Мандрики – малолетка. Четыре души. Одна корова и две лошади».

Сложили на плоту пожитки, привязали и Настиного, и своего коня, рядом корову. Водрузили курятник с курицами. Принесли полкопешки травы. Кажется, все.

– С плотов не отлучаться! – приказал подпоручик. – Через два часа отваливаем.

Ванюшка с Настей устроились на свежем сене. Рядышком так лежат, зубоскалят. И не заботит их, что уезжать бог знает куда час пришел. Что теперь они, как те цыгане. Мандрика с Марфой на бревнышке уселись, да не сидится старику. Повертелся он, посмотрел, как грузятся на плоты казаки, загоняют хворостинками глупых телят, как приезжие казаки на берегу завтракают перед дорогой, и подошел к подпоручику:

– Дозвольте, ваше благородие, за дедкой в станицу сходить?

– Как? – удивился офицер. – У вас еще один человек, а у меня записано всего четыре души.

– Да оно… – замялся Мандрика, – это и не душа вовсе, а суседка.

– Не понимаю, – обидчиво пожал плечами подпоручик. – При чем тут соседка? Она, что, с вами собралась? Вдова, что ли? И молодая?

– Почто вдова, – тоже удивился недогадливости офицера Мандрика. – Оно, как бы вам сказать… Суседка – домовой, значит. Коли дедушку не позвать с собой в новое место, прокудить станет. Да он у нас, дедка-то, тихий. Он не помешает… Так я сбегаю, ваше благородие?

Козловский поморгал длинными девичьими ресницами, снял перчатки, которые надел, видать, перед казачками покрасоваться. А так зачем бы ему перчатки, летом-то – в июне!

– Домовой, говоришь? – переспросил он. – Ты что, взять его с собой хочешь? А знаешь, это очень интересно. И я с тобой пойду!

– Так оно бы и хорошо, – замялся казак, – только как он, дедко?.. Не осерчал бы. Вы хоть и свой, а все-таки чужой человек.

Но восторженный Козловский, которому нравился и этот край, и эти люди, с их наивными обычаями, старинными песнями и преданиями, уже загорелся любопытством.

– Я нисколько не помешаю. Я буду очень осторожен.

– Ну ин ладно, – с неохотой согласился Мандрика.

Откажи офицеру – он возьмет да и не разрешит сбегать в станицу. А позвать домового надо. Без дедки в дому – все одно что без тараканов. Жилого духа не будет.

Настин дом стоял с утра с заколоченными дверями; свой, когда перебирались на плот, Мандрика забивать не стал, только подпер колом: надеялся все-таки вернуться за дедкой. Но кол, подпиравший дверь, стоял почему-то прислоненный к стене. «Запамятовал я дверь подпереть, что ли? – недоумевал Мандрика. – Али заходил кто, али дедко осерчал и начинает проказить?» Осторожно толкнул он скрипучую дверь и также осторожно вошел за ним подпоручик.

Голо и неприютно было в дому. Вещи из него вынесли, доски с лавок Ванюшка посрывал и отнес на плот. В углу у двери свален всякий хлам, который не взяли с собой на новое место. Старик чихнул, и звук этот гулко разнесся по пустому жилью. Показав пальцем, чтобы подпоручик не отходил от порога, Мандрика порылся в ветоши в углу и достал заранее припасенный опорок от ичига. Из опорка он вынул чистую тряпку, в которую были завернуты стопка, флакон со спиртом, сухая лепешка и крашеное яичко.

– Лучше бы лапоть, – шепнул он, показывая подпоручику на опорок, – да нет лаптя…

Козловский считал себя человеком не суеверным, пошел он с Мандрикой, чтобы увидеть известный ему лишь