Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
Вещи, однако ж, были доставлены пленницам только в сумерки: целый день наполнился приятными ожиданиями. Но нельзя выразить словами, что почувствовали княгини при виде самой посылки. Каждая из них выразила свой восторг по-своему: кто плакал, кто молился, кто прыгал… И чему же они так обрадовались? Тут были сущие безделицы: чулки, мыло, гребешки, башмаки, полотенца и т. п. Но от этих безделиц повеяло на несчастных всей прежней их жизнью, всем их потерянным счастьем…
Когда миновало первое увлечение радости, пленницы захотели узнать, кто именно так порадовал их, но при посылке не было никакого письма. Тут недоумение, толки, предположение… Наконец кто-то увидел на уголке одного из присланных носовых платков вышитые буквы L. N., и загадка разгадана. Нетрудно было понять, что французские буквы означали Louis Nicolay. Обрадованные пленницы и дети все хором закричали и сто раз повторили имя своего родственника, и уж, конечно, он, бывший виновником столь сильной радости, никак не мог бы предположить, что доставит ее таким незначительным подарком… Но тут дело было не в значительности подарка, а в неоценимой важности воспоминаний…
Детское восхищение пленниц возбудило удивление в обитателях сераля. Зайдет и другие татарки впоследствии спрашивали о причине их шумной радости, но, получив объяснение, не верили ему, потому что не понимали, как можно так радоваться ничтожной, по их мнению, посылке…
Между вещами, присланными бароном Николаи, пленницы нашли книгу «Imitation de Jésus Christ»[78] и чрезвычайно ей обрадовались.
Через неделю по получении посылки пленниц известили о приезде к ним человека из Кахетии. «Кто? Откуда?» — спрашивали княгини, но не могли добиться ответа до тех пор, пока, на другой уже день, к дверям их комнаты не подвели Николая, крепостного человека одной из сестер князя Давида Александровича Чавчавадзе, княгини Е. А. Далиан[79].
Свидание пленниц с Николаем продолжалось минуть десять и происходило следующим образом: ни их, ни его не подпускали близко к дверям; они оставались в своей комнате, а Николай стоял во дворе, перед галереей, в кругу людей, слушавших и вникавших в их разговор, конечно, с тем, чтобы после обо всем донести Шамилю. Поэтому Николай говорил немного; он только обнадежил пленниц известием, что о них будут хлопотать, и обрадовал положительным сведением о том, что князь Давид жив, здоров и находится в Тифлисе. Со своей стороны пленницы передали Николаю, чтобы он просил хлопотать прежде всего об освобождении детей и больных. Затем надо было расстаться, и расставанье не обошлось без слез… Удаляясь, Николай выразил удивление о необыкновенной худобе всех пленниц и сказал, что он с трудом узнал их.
Здесь мимоходом должно заметить, что через два дня по возвращении верного слуги из Ведено в Хасавюрт было послано первое письмо от князя Давида к Шамилю, и тем начались переговоры, о которых подробнее будет сказано в свое время.
Между тем Николай был еще оставлен в Ведено, чтобы получить от пленниц ответ на письмо, привезенное им от баронессы С. А. Николаи[80]. Письмо это было вручено пленницам через казначея Хаджиева после свидания их с Николаем и, вероятно, по предварительном прочтении Шамилю. С трепетной радостью прочитали княгини письмо; в нем было известие, что князь Давид здоров, что он у них, в Тифлисе (то есть в доме барона А. П. Николаи, старшего брата генерал-майора Л. П. Николаи), что вместе с ним и баронесса собирается на днях в Хасавюрт, что в Москву дали знать родным о несчастии княгинь, но что от отца их (престарелого царевича Ильи Георгиевича) скрыли это событие, и т. п.
Наши читатели уже знают, что царевич умер ранее, чем в Москву пришло известие о событии в Кахетии; но родственница княгинь не уведомляла их о кончине отца, конечно, с той целью, чтобы не поразить их, уже и без того столько страдавших в плену, новым ударом… Для этого-то и было сказано, что от царевича скрывают известие о плене дочерей и внучат его… Но этот невинный и даже благонамеренный обман навлек на пленниц несколько важных неприятностей, которые впоследствии заставили их думать, что лучше было бы им прямо узнать о смерти отца… Казначей и Зайдет явились к княгиням с упреками в том, что будто бы они обманывают Шамиля.
— Зачем вам советуют скрывать имя отца, — говорили они, — если вы не хотите нас обманывать?
Пленницы уверяли, что в письме нет никаких подобных советов, что там только извещают, что от отца их скрыли несчастие, их постигшее, что это сделали с целью избавить старого человека от печали, которая могла бы приблизить его к могиле, и что, наконец, вероятно, Шамилю дурно перевели письмо, ими полученное.
Но уверения княгинь были напрасны: они были осыпаны упреками и даже угрозами. Тогда пленницы потребовали, чтобы письмо было вторично переведено Шамилю, и притом не Индрисом, а каким-нибудь другим переводчиком. Казначей отвечал, что это напрасно, что перевод письма был верен, потому что Индрис переводчик хороший.
Княгини ожидали серьезных последствий от навлеченного на них подозрения, и потому сильно опечалились неимением возможности оправдаться.
Тогда в первый раз явилась к ним на помощь долго скрываемая доброта Шуанет. Она взяла несчастное письмо и отправилась к мужу. В тот же день Шамиль потребовал другого переводчика (карабагского армянина Шах-Аббаса) и приказал ему перевести письмо. Этот вторичный перевод вполне оправдал княгинь, но зато нажил им мстительного врага в лице Индриса, который после этого случая получил выговор и был удален от переговоров. Индрис оправдывался тем, что письмо было неразборчиво написано, но никакие оправдания не могли возвратить ему прежней полной доверенности его повелителя, и озлобленный перебежчик затаил месть против пленниц. Зато с какой радостью исполнял он впоследствии свою обязанность, когда ему поручали передавать им грозные веления народного совета и когда Шах-Аббас, по доброте души, отклонял от себя эти поручения!.. Впрочем, все это мы увидим впоследствии, а теперь повторим здесь замечание пленниц о народном совете.
Учреждение это совсем не так ничтожно, как полагали бы те, которые понаслышке знают о деспотизме Шамиля. Лучшим тому доказательством может служить описываемое событие, во все продолжение которого Шамиль не имел власти уменьшить денежных требований за пленниц, хотя сам не желал ничего более как только возвращения своего сына; народ, а не он настаивал о миллионах, и только настойчивое и решительное поведение князя Д. Чавчавадзе могло помочь Шамилю склонить свой народный совет к уступке; да и тут полновластный имам