Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
В воскресенье, 6 марта, по сералю разнесся слух, что в Ведено едет из своего наибства Кази-Махмат с женой, которая желает вместе со всеми родными встретить ожидаемого из России старшего брата своего мужа и, кроме того, весьма любопытствует видеть пленных княгинь.
В понедельник явился казначей и предложил княгиням написать письмо в Хасавюрт с уведомлением, что Шамиль избрал для обмена четверг, то есть 10-е число того же месяца. По показаниям горцев, четверг — любимый день Шамиля, и он всегда старается начинать важные свои дела и предприятия в этот день.
Легко себе представить, с каким восторгом было написано это извещение.
В понедельник же вечером прибыли в аул Кази-Махмат и жена его. Несколько ранее привезли в сераль и Махмата-Шаби, в котором княгини нашли большую перемену: хорошенький мальчик несколько возмужал, ходил степенно и не шалил, как прежде; видно было, что его порядочно вышколили в чужих людях.
Прежде чем молодая чета, сын и невестка Шамиля, прибыли к воротам сераля, навстречу им поехали верхами дочери Шамиля со своей гувернанткой Хаджи-Ребиль и с некоторыми другими женщинами. Когда они уехали, вышел случайно из своей комнаты Шамиль и, увидев во дворе Махмата-Шаби, сделал ему выговор за то, что он не поехал вместе с другими встречать брата и жену его. Юноша побежал в конюшню, оседлал лошадь, но на встречу брата не поспел: жена Кази-Махмата, Каримат, показалась в воротах. Она грациозно сидела (разумеется, по-мужски) на прекрасном коне, а костюм ее состоял из собольей шубы, покрытой старинной золотой парчой; с головы опускалась на плечи и спину белая чадра из довольно тонкого батист-д'экосса; лицо же было покрыто густой вуалью, вышитой золотом.
Еще в первый раз пленницы встречали в серале такое богатство костюма. В особенности их удивляли парча и соболя, но они скоро объяснили себе эту роскошь, странную в горах Чечни: они вспомнили, что Каримат была дочь Даниэль-султана элисуйского, когда-то бывшего независимым владетелем своего ханства и потом генерал-майором в русской службе, и, следовательно, имевшего полную возможность доставать богатые костюмы жене своей, от которой они, по всей вероятности, перешли к Каримат, как материнское наследие.
Каримат довольно церемониально была встречена во дворе сераля. Ее поочередно приветствовали сначала Зайдет, потом Шуанет и наконец Аминет, а приняли и посадили на коврах в комнате Зайдет. Через несколько минут Шамиль отправился туда же; но, войдя в комнату, он довольно странно приветствовал свою невестку:
— Любезная Каримат, — сказал он ей докторальным тоном, — мне очень приятно тебя видеть, но неприятно, при первой же встрече, заметить, что жена моего сына не изменила своим привычкам и по-прежнему продолжает одеваться в дорогие наряды. Мне кажется, это золотое покрывало совершенно не нужно, особенно здесь, где простота соблюдается всеми.
К сожалению, неизвестно, что отвечала Каримат своему свекру.
На другой день, во вторник утром, Зайдет прислала сказать пленницам, что если они хотят видеть свои драгоценные вещи, из которых, может быть, пожелают что-нибудь выкупить, то могут прийти в ее комнату. Обе княгини отправились по приглашению и нашли большое общество, чинно сидевшее на коврах. Возле Зайдет с одной стороны сидел Махмат-Шаби, а с другой Шуанет, за Шуанет — Каримат, возле нее Аминет, а за Аминет — дочери Шамиля, Хаджи-Ребиль и несколько других женщин. Тут же был и казначей Хаджиов, присутствие которого, к сожалению, помешало княгиням видеть лицо жены Кази-Махмата, которая, как и все прочие, оставалась с закрытым лицом, потому что тут находился мужчина.
На ковре перед честной компанией были разбросаны вещи и серебро — добыча горцев, расхитивших Цинондалы. Все это было разрознено и переломано и составляло только разве десятую часть всех цинондальских драгоценностей.
Княгинь пригласили сесть и предложили им выбрать что-нибудь из своих вещей для выкупа. Они отвечали, что вещи так исковерканы и изуродованы, что даже не стоит и выкупать их.
Грустно было пленницам смотреть на прежние свои драгоценные и изящные безделицы, но не столько потому, что они их лишились, сколько потому, что видели такое невежественное с ними обращение. Особенно жаль было княгиням найти в мелких, искаженных кусках бриллиантовый букет чудной старинной работы, делавшей из него, по выражению г-жи Дрансе, un véritabl objet d'art (истинный предмет искусства. — Изд.). Этот букет, кроме своей ценности, был в особенности по воспоминанию дорог для семейства князей Чавчавадзе: он был подарен императрицей Екатериной Великой бабушке князя Давида Александровича, жене князя Герсевана Чавчавадзе, ездившего в Петербург послом от предпоследнего грузинского царя Ираклия.
На более новых вещах была исчерчена и обита эмаль, вероятно, от пробы ее кинжалами. Во многих бриллиантовых украшениях недоставало лучших каменьев.
Между этими полуразрушенными и грустными свидетельствами прежней жизни княгиня Анна Ильинична нашла маленький и неценный браслет, принадлежавший ее старшей дочери, Саломе.
— Вот эта вещица принадлежала моей дочери, — сказала княгиня.
Махмат-Шаби, с любезностью доброго мальчика, тотчас же схватил браслет и сказал:
— Я отнесу его Саломе, — но Зайдет с сердцем выхватила вещь из рук Махмата-Шаби и сделала ему строгий выговор. Она до конца не хотела изменить своему характеру.
После этого открыли ящик с вещами княгини Варвары Ильиничны. Эти вещи гораздо лучше сохранились, вероятно, потому, что попали в лучшие руки. Княгиня Варвара Ильинична старалась отыскать какую-нибудь вещь, принадлежавшую ее покойному мужу, и действительно, нашла два кольца его; но она имела неосторожность обрадоваться своей находке и потому лишилась ее: все видели, как Зайдет схватила оба кольца и спустила их себе в рукав. После этого княгини объявили, что выкупать ничего не желают. Тогда Шуанет обратилась к княгине Анне Ильиничне и сказала, что ей очень нравится один перстень, который оценен в пятнадцать рублей, и что она желала бы купить его у народа (?!).
— Делайте что хотите; все это в вашей воле и в вашем распоряжении, — отвечала княгиня.
Пленницы в грустном расположении духа возвратились в свою комнату. Невольно сравнивали они свое настоящее положение с прежним, так живо олицетворившимся для них в обломках утраченного богатства; но через минуту они вспомнили, что лучшие их богатства — свобода и родина — по неизреченной благости провидения и правительства через несколько дней будут возвращены им, и успокоились от минутного огорчения.
Каримат, которую так хотелось им видеть, они еще не видели, потому