Версальские феи - Клэр Поллард
Рот у Мари то закрывается, то снова открывается, словно сам по себе. Расспросов о своих тайных чувствах она всегда сторонится, как огня. Но, к счастью, очень скоро они с Анжеликой приходят к обоюдному пониманию: Анжелике не нужен ответ, ей нужен лишь ободряющий кивок, и Мари кивает. Чужие внутренние переживания привлекают внимание, отнимая его у самой Анжелики, с чем ей всегда трудно было мириться.
– Но я как-то обходилась, – продолжает она. – Я ждала, что он приедет из Венеции на этой неделе, может, с гостинцами для меня – вы же знаете, в Мурано самое восхитительное стекло, а еще есть буранские кружева, маски, мраморная бумага и эти маленькие желтенькие печеньица с маслом, – и я надела новое платье, надушилась, наклеила эту очаровательную мушку у рта в виде черного сердечка, у самого уголка, а-ля кокетка, – словом, старалась прихорошиться для него. На самом деле мне очень недостает моей матушки. Знаете, она была во многих отношениях не лучшей матерью, зато всегда наряжала меня как куколку, и я чувствовала себя самой миленькой девочкой на свете. Словом, он вернулся, и… о, Мари! Он даже не захотел прикоснуться ко мне. Я хотела взять его за руку, а он отшатнулся так, будто даже… даже плюнуть в мою сторону не желает!
Она начинает плакать.
– О милая моя Анжелика, мне так жаль, – говорит мадам д’Онуа.
– Как будто я какая-нибудь старая карга…
– Вы прекрасны, Анжелика. Мы все считаем, что вы прекрасны.
– А потом он попросил у меня денег. Из моего жалованья! Но в этом году оно у меня просто утекает сквозь пальцы. Цены на все выросли – так мне говорит камердинер, Мура, но он честен, я ему доверяю… не знаю, что бы без него делала, он сущий ягненок. А король хочет, чтобы мы без конца тратились на французские кружева и эти платья – надо же выглядеть прилично, а Клод даже не сказал, для чего ему деньги!
– Но вы-то знаете? Думаете, он влез в долги?
– Я думала, он богат, Мари. Поэтому и вышла за него замуж! Знаете, я всегда беспокоилась, что мужчины ищут только моего дохода. Все эти авантюристы! Но у него было много денег, во всяком случае, так казалось – он говорил моей тете, что у него большое состояние. Знаете, однажды он подарил мне роскошнейший букет цветов, усыпанный бриллиантами, и сказал, что там, где их взял, еще много осталось. Клянусь Богом! А я ведь люблю драгоценности. Какая женщина не любит блеска? Но еще я чувствовала… какой женщине не хочется, чтобы ее баловали, верно? И еще – я думала, что ему не нужны мои деньги. У него всего довольно. Ему нужна только я. Он говорил, что у меня самая милая на свете ямочка на подбородке. А теперь я чувствую себя такой глупышкой, Мари! Он назвал меня…
– Говорите, не бойтесь.
– Старой, никому не нужной пьянчужкой, – выдавливает из себя Анжелика. – А я ведь даже не пью вина до обеда, Мари!
– Тогда просто не давайте ему денег. Так не просят об услуге. Вы сказали, что доверяете Мура? Так держите его к себе поближе. Попросите охранять вашу дверь по ночам, если понадобится. Как вы думаете, есть надежда добиться аннулирования брака?
– Дело в том, что в последние месяцы у меня был источник утешения, – говорит Анжелика дрожащими губами, щекоча кошачий живот с восемью сосками, похожими на бутоны герберы. – Ну хорошо, два источника. Был один капитан королевской гвардии, весьма обходительный, а потом другой молодой человек, которого вы, возможно, знаете, – он потерял ко мне интерес, не заходит уже несколько дней, и от этого я вдруг почувствовала себя старой развалиной. Сегодня утром смотрела в зеркало и думала: «Боже мой, твоя кожа выглядит как листок бумаги, с которым забавлялся ребенок».
– В Версале полным-полно подобных молодых людей, Анжелика, и не вы тут легкая добыча, – успокаивает Мари подругу. Она догадывается, что речь идет о Бриу, и на мгновение даже чувствует сострадание к Клоду, смутно понимая, что с его стороны эта история может выглядеть совсем иначе. Наследство Анжелики, в конце концов, не какое-то врожденное душевное свойство, а состояние самого Клода могло пошатнуться по неясным пока причинам – с состояниями такое случается.
– Словом, Клод сказал, что собирается просить для меня lettre de cachet[10] из-за моей неверности. Говорит, если я не дам ему денег, он посадит меня в тюрьму, Мари! И я не знаю, откуда он узнал.
Это уже серьезнее, и всякие мысли о сочувствии Клоду тут же улетучиваются. Богатые женщины во Франции часто оказываются за решеткой, когда это удобно мужчинам: их отправляют в монастыри, сажают в тюрьму или ссылают. Lettre de cachet – это секретный приказ короля, а сам он настоящий тюремщик. Мадам д’Онуа с содроганием вспоминает щелчок замка много лет назад. Как она тогда пыталась успокоить плачущую новорожденную дочь, нося ее туда-сюда по маленькой каменной комнатушке в башне.
– Он сорвал у меня с шеи драгоценности, чтобы заложить их, клянусь Богом! Смотрите…
На горле у Анжелики красная полоса – там, где Клод затянул на нем ожерелье. При виде нее у мадам д’Онуа по коже пробегает холодок, похожий на предчувствие.
«Беляночка и Розочка, Беляночка и Розочка…»
– Вы должны постараться обезопасить себя, Анжелика. Пожалуй, лучше на время оставить подобные увлечения…
Им еще о многом нужно бы поговорить, но объявляют о прибытии других гостей, и приходится вернуться в салон. Анжелика забегает в спальню Мари, чтобы обновить пудру и румяна на мочках ушей.
Шарль с Телесиллой появляются первыми, но их встречают дочери Мари, с которыми Шарль настойчиво желает познакомиться лично и запомнить их по именам («А кто-нибудь из вас собирается стать феей, такой, как ваша матушка?»), и скалящаяся обезьянка. Следом прибывает принцесса де Конти с письмом для Анриетты в сумочке.
К радости Мари, в городе объявился ее старый друг Сент-Эвремон, который привез с собой пожилую писательницу и куртизанку Нинон де Ланкло. У Сент-Эвремона на лбу, между бровей, какая-то странная припухлость, похожая на пробивающийся рог, что делает его похожим на зверя в шелковой рубашке.
– Сколько лет прошло! – говорит он Мари. – Но я всегда очень рад видеть вас в самом сердце литературного