Мордовцев Д. Исторические романы. - Даниил Лукич Мордовцев

— Подай нож и яблоки.

Рамзес снова рвет свои седые курчавые волосы.

— Он бредит, — тихо говорит Саломея.

Наступил приступ удушья. Это было утром месяца второго шевата. На этот раз припадок продолжался особенно долго, и, когда кончился кашель, Ирод едва мог дышать.

— Где я? — спросил он, поводя по сторонам помутившимся взором.

— В Иерихоне, возлюбленный брат мой и царь, — отвечала Саломея.

— В Иерихоне? А не в Иерусалиме?

— В Иерихоне, царь, — подтвердил Алекса.

— Я хочу в Иродион... в мой город...

Снова начинался приступ удушья, последний приступ. Ирод, казалось, чувствовал это и собрал последние силы.

— Тех, что в ипподроме... всех на крест...

Он не договорил своего безбожного приказа: тело его судорожно вытянулось, и смрадное дыхание Ирода вылетело из его груди вместе с жизнью. По лицу прошла тень, то была смерть.

— Сейчас, не медля ни минуты, пока воины не узнали о его кончине, иди и объяви приказ царя освободить всех заключенных в ипподроме, — быстро сказала Саломея мужу, — а потом, в присутствии войска и народа, вскроем его духовное завещание.

Взгляд ее, провожавший мужа, ясно говорил: «Теперь я и тебя отправлю за твоим царем, и уже никто не помешает мне, наконец, сделаться женою „сына Петры“.

Когда Алекса воротился и объявил, что все заключенные освобождены из ипподрома, Саломея, призвав царевичей, объявила им, что, прежде всего, нужно тело умершего царя перенести на парадную его постель, а потом выставить всенародно и уже над телом прочитать последние распоряжения умершего. Затем тотчас же дать знать в Иерусалим о кончине царя и велеть прибыть в Иерихон всем женам Ирода с детьми и другими родственниками.

В Иерусалим тотчас же полетели гонцы, а после полудня иерихонский дворец и дворцовая площадь были переполнены членами царского семейства, придворными чинами, вольноотпущенниками, евнухами, рабами, телохранителями из галатов, германцев, фракийцев и римлян.

Наконец, при общем плаче, конечно притворном, тело Ирода вынесено было к народу. Оно покоилось на парадной из массивного золота кровати, украшенной драгоценными камнями Индии и других восточных стран; покрывало на ней — из чистого пурпура с яркими золотыми узорами; тело Ирода, лежавшее на этом великолепном покрове, было задрапировано алым сукном. Голову Ирода обвивала диадема, а над нею лежала золотая корона, стоившая столько крови Иудее и другим странам. В правую мертвую руку Ирода была вложена держава, с которою рука мертвеца не должна была расставаться и в могиле.

Когда, по знаку Саломеи, фальшивые вопли смолкли, хранитель царской печати и перстня выступил вперед и торжественно провозгласил:

— Да будет прославлено имя царя Ирода во веки веков из конца в конец Вселенной! Утешьтесь, убитые горем иудеи, и вы, воины его, и помолитесь Всевышнему об успокоении праведной души великого Ирода на лоне Авраама!

Затем он прочел рескрипт Ирода к войску, которому он напоминал о непоколебимой верности его наследникам — царю Архелаю, владетелю Иудеи и Самарии; Антипе — тетраху Галилеи и Переи; Филиппу — князю Трахонитиды, Гавлопитиды, Батанси и Панеи со всем Заиорданьем, и царевне Саломее — владетельнице Иамнии, Азота и Фазаелиды.

Громкие приветственные крики огласили воздух, когда вперед выступил юный царь, Архелай, в порфире и со скипетром в руках, и тотчас же похоронная процессия двинулась к Иродиону вдоль иерихонского берега Мертвого моря. Вся многочисленная семья Ирода — дети его, сестра, жены и весь сонм родственников с придворными чинами окружали парадную кровать, несомую галатами. Войско Ирода в полном вооружении предшествовало печальному кортежу; телохранители же царя — галаты, фракийцы и германцы — следовали непосредственно за телом бывшего своего вождя. За ними — пятьсот вольноотпущенников и рабов, которые по всему пути сжигали благовония, а рабыни оглашали знойный воздух притворными воплями.

Так кончил Ирод, которому льстивая история придала эпитет Великого, забыв, повторяю, пополнить этот эпитет более достойным его словом — Злодея.

Августа 25-го 1669 года с раннего утра в городе Астрахани царило небывалое оживление. Со всех сторон народ торопливо шел на берег Волги и там толпился у пристани.

На лицах всех было видно крайнее любопытство, соединенное с каким-то страхом.

— Ведун, бают, — говорила одна женщина другой, — молвит этакое слово, ан и сгинул!

Другая женщина кивнула только головою, видимо нисколько не удивленная рассказом, и сказала:

— Муж-от говорит: ни ружье, ни пушка не берут. Пуля вдарит и отскочит. Заговор, слышь, у него такой: и от пули, и от меча…

— Есть такой заговор, — подтвердила первая женщина, — баушка Ермилиха говорила, что есть…

— Пропустите, старушки Божие! — толкая их в стороны, сказал здоровый детина в колпаке на затылке. — Батюшку повидать охота!

— Ах твои бесстыжие глаза! Пес окаянный! — заругались женщины. — Нешто мало дороги тебе?..

— Подвинься, тетка! — закричал парнишка, толкая женщину в спину.

— Я те задам: подвинься! Щенок!

Но народ надвигался волною, и обе женщины волей-неволей должны были двинуться со всеми.

— И богачества, я те скажу, у-у! — говорил один стрелец другому.

— Видел?

— Видел! У меня братан рыбачит. Так я с им на челноке к ним.

— Ну?! — удивился слушатель.

Подле них тотчас собралось несколько слушателей.

— Верно слово, — побожился стрелец и продолжал: — Они тута у Болдинского устья и стали.

— Ну!

— Пристали это мы к им, к стругу, а они нам: идите, кричат, штоли. Мы и вошли!

— Ишь! — с завистью воскликнул кто-то из слушателей. — И много видел?

— А ты не перебивай! — наставительно сказал в толпу стрелец и продолжал: — Вошли мы это. Господи Владыко! По бортам-то ковры все, ковры. На корме подушки алые. Груда! Веревки это — из шелка все. Вот ей-Богу!.. — побожился стрелец.

В толпе слушателей послышались завистливые вздохи.

— Что и говорить: житье! — раздался чей-то голос.

— Ни тебе бояр, ни тебе воевод. Живи! — подхватил другой, а стрелец все продолжал свой рассказ:

— Кафтаны на них все из бархату либо их парчи, а на шапках камни самоцветные. Горят…

— Родимые, пропустите, Бога для! — послышался жалобный бабий голос. — Дыхнуть не могу! Затиснули! Оставь, озорной! — завизжал тот же голос.

— Го-го-го! — загрохотали кругом.

И среди общего гама резким фальцетом раздавалось пение слепца:

В это же время, в середине города на площади, подле церкви, в приказной