Мордовцев Д. Исторические романы. - Даниил Лукич Мордовцев
«Волк... Волк... Волчьи глаза... А лицо такое доброе, мягкое...»
И протопоп Терентий опять благословляет с крестом. Вот и татко тут, и княгиня Мстиславская — берут они её под руки и взводят на тронное место. У татки руки дрожат. Ух, как она высоко сидит.
Слышатся шаги — много шагов, шорох платьев, бряцанье оружия, шпор. Входят пан Олесницкий, пан Гонсевский, пан Тарло, пан Стадницкий, Сульця, бабуня Тарлова, пани Стадницкая, пани Гербуртова — паны и пани, пани и паны — все свои, вся Польша сошлась взглянуть, как их Марыня сидит на московском троне, в московском сарафане. Легче стало на душе у Марины при виде своей Польши, а то все какие-то иконы в ризах около неё стояли, мертвецы какие-то бородатые да с волчьими глазами. Нет только Дольци. Где-то он теперь? Думает ли о своей маленькой Марынюшке?
Входит Михайло Нагой, тот Нагой, что в Угличе, когда зарезали Димитрия-царевича, кричал к народу, указывая на Битяговского: «Вот лиходей царевичев, православные! Убейте Битяговского».
Теперь Нагой принёс знаки царского достоинства — корону и диадему, а также крест. Кому он принёс их? Своему племяннику? Но ведь он сам хоронил его в Угличе... Дивны дела, дивны дела твои Господи!
Царь берёт и целует корону, диадему, крест. Целует их и Марина. Какое холодное золото!
Сходят с трона и рука об руку выходят из дворца: его ведёт под правую руку татуня, её под левую — княгиня Мстиславская. Впереди идёт протопоп Терентий и кропит путь святой водой. По сторонам — рынды в белых кафтанах, в высоких шапках и с серебряными бердышами на плечах... Всё идёт в Успенский собор между шпалерами стрельцов и алебардщиков. Тут же несут скипетр и державное яблоко.
А народу-то, народу — кажется, Кремль весь провалится под топотом ног человеческих, стены и храмы распадутся от звона колокольного, от сдержанного рокота нескольких сот тысяч народных глоток.
— Вон она, матыньки, царская невеста. Ох, в сарафанике, касатая.
— Цыпочка-то какая, матушка Богородушка! Уж и цыпочка — ах, святители!
— А скифетро-то, скифетро, паря! Вон оно! Вон оно, — ах ты, Господи!
— Где скифетро-то? Покажь, покажь, ради Христа!
— Да вон оно, чёрт! Вон на шапке-то, ишь, перо какое! Ай-ай-ай! Уж и скифетро!
— Ишь ты, и вся не хитра, перина-то эта, а вон на ней, на перине-то на этой, весь свет держится.
— Ай, батюшки! И Литва-то в церковь идёт. Ай, грех какой!
— Что ты врёшь?
— Вот те крест честной — так-таки и вошли своими погаными ногами.
— Ай-ай-ай! Ну, и пропало же наше скифетро, братцы, — плакало... Пропало...
А с обоих клиросов при вступлении в собор жениха и невесты гремят и заливаются сотни голосов: «Многая лета! Многая лета! Многая лета!»... Да, многая... От 8 мая до 17...
«Многая лета, многая», — мысленно повторяет Шуйский. «До седьмого на десять майя... Память преподобного Стефана, архиепископа цареградского... Ох, как много ещё ждать... Девять дён — больше двухсот часов — более десяти тысяч минут! — О, и не сочтёшь... Миллионы биений сердца... И с каждым биением его волос седеет, а у меня уж и седеть-то нечему. Дождусь ли?.. Многая, многая лета. Пятьдесят четвёртый год оно бьётся, как голубь. Избилось всё, истрепалось — ничего и никого не любит... Вот он — одних подошв не износил, а дошёл до престола, а я бы и железные, адамантовые, кажись, подошвы протёр, а всё не добрел».
Марина чувствует, что её увлекают какие-то волны: эти громовые возгласы: «многая лета», этот целый лес зажжённых свечей у образов и во всех паникадилах, эти блестящие ризы всего церковного клира и всего освящённого собора, церемония целования образов и мощей — всё это как будто отняло у девушки последнюю волю, и она машинально ходила от образа к образу, от мощей к мощам, поддерживаемая отцом и княгиней Мстиславской.
Ей бросается в глаза трон, два, три трона. Подходит патриарх и, взяв царя и её за руки, возводит куда-то высоко, на чертожное место, через двенадцать ступенек к этим самым тронам.
Один трон стоит посредине возвышения — он весь золотой, усыпанный каменьями: шестьюстами алмазами, шестьюстами рубинами, шестьюстами сапфирами, шестьюстами бирюзовыми камнями. По сторонам — два малых трона: один — для Марины, другой — для патриарха, весь чёрный.
Царя сажают на большой трон, Марину на малый, патриарх занимает чёрный трон...
К патриарху подносят крест, потом бармы и диадему, потом корону. Патриарх даёт всё это целовать Марине, возлагает на неё руку, творит молитвы и коронует её.
Марина коронована.
Она опомнилась, когда почувствовала что-то холодное на лбу — это был золотой обод короны! Так вот оно коронование! Как легко, кажется, сделаться коронованной особой. И из-за того только, чтобы чувствовать у себя на лбу холод золотого ободка, проливается столько крови...
А Шуйский смиренно стоит у подножия чертожного места и чувствует, что гвоздём сверлят у него под черепом неотвязчивая мысль: «Двенадцать ступенек всего, а как высоко! А если из-под того венца будет смотреть сюда другое лицо? Золото на седых волосах, а это молодое лицо — в гробу».
— Князь Василий, поправь ноги мне и царице, — тихо говорит царь.
Шуйский вздрагивает. Потом быстро поднимается к тронам и переставляет ноги сначала у Димитрия, потом у Марины. «Уж и ножки же... На чём только она ходит? Словно у малого ребёнка».
— Ах, Езус-Мария! — ужасается Урсула. — Срам какой — старик за ноги берёт.
— Конечно, пани приятнее, если б молодой взял, — вмешивается пан Стадницкий.
Пани Тарлова грозит ему пальцем.
Марина, заметив перешёптывание и догадываясь, что это на её счёт, стыдливо опускает глаза.
А служба идёт своим чередом.
После херувимской, патриарх возлагает на Марину Мономахову цепь.
Начинается обряд венчания.
Чем-то необычайным отдаёт от всего этого для непривычных глаз, а для Марины это имеет ещё и роковой