Барочный цикл - Нил Стивенсон

— А кто тогда вы, позвольте спросить?

Д’Уайонна странно девичьим жестом прикрыла рукою рот, пряча смешок.

— Вы по-прежнему ничего не понимаете. Версаль подобен этому окну. — Она указала на витраж. — Прекрасному, но тонкому и хрупкому.

Открыв фрамугу, герцогиня махнула в сторону улицы. Дикарского вида водонос бросил вёдра и ввязался в драку с молодым бродягой, оскорбившимся, что тот толкнул его шлюшку. Нищий, слепой от оспы, присел на корточки у стены — его несло кровью.

— За прекрасным стеклом — море страданий. Когда человек отчаялся, и молитвы не помогают, он пробует другие пути. Прославленные сатанисты, которых так ненавидит маркиза де Ментенон, не узнали бы Князя Тьмы, попади они в ад держать свечку на церемонии его утреннего туалета! Эти некроманты — те же шарлатаны с Нового моста. Шарлатан не проживёт стрижкой ногтей, потому что клиентура недостаточно отчаялась. А вот вырыванием зубов прожить можно. У вас когда-нибудь болели зубы?

— Я знаю, что это больно.

— При дворе есть люди, страдающие от сердечной боли, которая ничуть не лучше зубной. Те, кто за ними охотится, ничем не отличаются от зубодёров. Дьявольские символы — те же щипцы зубодёра, зримый знак, что у этих людей есть средства облегчить невыносимую боль.

— Какой мрачный взгляд! Вы хоть во что-нибудь верите?

Д’Уайонна закрыла фрамугу. Неприятные картины исчезли.

— Я верю в красоту, — сказала она. — Верю в красоту Версаля и в короля, который её создал. Верю в вашу красоту, мадемуазель, и в свою. Тьма может пробиться снаружи, как эти люди могут бросить камень в окно. Но гляньте — витражи простояли столетия. Никто не бросил в них камень.

— Почему?

— Потому что существует баланс сил, который заметен лишь очень внимательному глазу и сохраняется благодаря…

— Постоянным ухищрениям таких, как вы, — закончила Элиза и по выражению зелёных глаз герцогини поняла, что не ошиблась. — Потому вы и включились в мою вендетту с герцогом?

— Ну, разумеется, не из приязни к вам! И не из сочувствия. Я не знаю и не хочу знать, за что вы его так ненавидите, хотя угадать несложно. Будь герцог национальным героем, как Жан Бар, я скорее отравила бы вас, чем позволила его убить. Однако господин герцог — болван, отсутствующий месяцами, когда он нужнее всего. Король поступил мудро, поставив над ним маркиза де Сеньеле. Но теперь де Сеньеле умирает, и д’Аркашон попытается вернуть себе былое влияние, что было бы губительно для флота и Франции.

— Так вы считаете, что служите королю?

— Я служу его целям.

Герцогиня д’Уайонна вынула из-за корсажа бледно-зелёный цилиндрик чуть больше детского мизинца и протянула его на обтянутой перчаткой ладони. Элиза, стоявшая в нескольких ярдах от собеседницы, шагнула вперёд, хотя по коже волной кипящего масла пробежали мурашки. Руки она прижала к животу, отчасти для тепла, отчасти — чтобы они были ближе к спрятанному в поясе стилету. Мысль странная, но Элиза ждала от герцогини чего угодно — вдруг та что-нибудь бросит ей в лицо или попытается ткнуть отравленной иголкой.

— Вы никогда не осознаете, насколько это будет просто в сравнении с рядовым отравлением, — проговорила д’Уайонна, словно пытаясь унять Элизины страхи.

Та подошла уже настолько близко, что хорошо видела зелёный предмет: нефритовый флакончик, как для духов, окованный серебром и снабжённый серебряной пробочкой на тонкой цепочке.

— Не вздумайте этим душиться, — сказала герцогиня.

— Он действует через кожу?

— Нет. Дурно пахнет.

— Тогда герцог почувствует его в питье.

— В питье — да. В еде — нет. Вы знаете про его необычные вкусы?

— Лучше, чем хотела бы.

— Вот что я имела в виду, говоря, что вам легко будет осуществить задуманное. Обычно яд, подмешиваемый в пищу, должен быть без вкуса и запаха, а такие, как правило, неэффективны. Этот на вкус не менее гадок, чем на запах, но будет незаметен в сочетании с тухлой рыбой. Вам надо лишь проникнуть в тайную кухню герцога, когда там готовят гнусную стряпню, что не просто. Однако большинству людей приходится идти на куда бо́льшие ухищрения.

— Большинству отравителей, вы хотели сказать.

Д’Уайонна не ответила — возможно, даже не поняла уточнения.

— Либо берите, либо не берите, — сказала она. — Я не буду стоять так вечность.

Элиза потянулась за ядом. В тот же миг д’Уайонна схватила её руку и накрыла сверху второй ладонью, так что Элизин кулак, сжавший флакончик, оказался в герцогининой хватке. Элиза смотрела на руки герцогини, не желая видеть её лица, потом с некоторым усилием подняла глаза. Лишь мгновение выдержала она взгляд герцогини, но той, по-видимому, хватило и этого. Что́ отравительница хотела прочесть в её глазах, Элиза так и не поняла. Однако д’Уайонна в последний раз стиснула её пальцы, мягко, но настойчиво придвинула их к Элизиному поясу и выпустила.

— Итак, — сказала она, — вы осуществите это сегодня?

— Уже поздно. Я должна подготовиться.

— В таком случае поторопитесь.

— Я сама хочу осуществить это как можно скорее.

— Когда всё случится, пойдут разговоры, — заметила герцогиня. — Не обращайте внимания. Не важно, есть ли у обличителя улики; важно только, дозволяет ли его сан высказывать вам подобные обвинения.

Следующие несколько часов прошли, как в угаре. Граф де Поншартрен и сам король беспрестанно осведомлялись, где герцог. Почему-то все их посланцы желали непременно видеть Элизу, как будто та знает больше, чем герцогиня д’Аркашон. Это отнюдь не облегчало приготовления к празднеству. Элиза должна была вместе с одеванием и причёсыванием сдерживать напор всё более высокопоставленных вопрошателей. Уже смеркалось, когда во двор с грохотом въехала карета. Элиза воскликнула: «Аллилуйя!» Она не могла подбежать к окну, поскольку две мастерицы вплетали в её локоны шиньон,