Барочный цикл - Нил Стивенсон
Я известила моего поверенного в Версале, мсье Ладона, что Вы, возможно, к нему обратитесь. Он весьма сведущ в подобных сделках, ибо, как я писала, заключил их более восьми десятков. Если Вы решитесь на продажу, он проследит, чтобы все бумаги были оформлены надлежащим образом.
В заключение ещё раз благодарю за помощь с доставкой писем в Англию. Возможно, в ближайшем будущем мне потребуется отправить ещё несколько, но теперь, когда Вы показали мне, куда идти, и свели меня с нужными людьми, мои слуги, среди которых есть старые моряки из Дюнкерка, справятся самостоятельно.
Элиза, герцогиня д’Аркашон
Кофейня Исфахнянов, рю де л’Оранжери
26 апреля 1692
— Вы ожидали увидеть кого-то совершенно иного? Ничего страшного, мадам. Я тоже.
Таким словесным залпом Самюэль Бернар представился Элизе, стремительно шагая через всю кофейню к её столику.
Договорившись о встрече в кофейне, а не в салоне и не во дворце, Элиза и так отсекла многодневные предварительные манёвры, связанные с обменом приглашениями и всем прочим. Теперь Бернар одним махом перескочил через полчаса светской болтовни, начав разговор с порога. Он надвигался с таким видом, будто собирается взять Элизу под арест. Сидящие за столиками повернулись к нему, застыли и тут же отвели глаза. Те, кому хотелось уставиться, обратили взор к окнам и уставились на его карету и эскадрон вооружённых телохранителей.
Бернар схватил Элизину руку, словно брошенную перчатку, выставил для равновесия правую ногу, низко поклонился, прижал к её пальцам сухие губы и осиял всё вокруг своим блеском. Блестел он потому, что в тёмную ткань его камзола были вплетены золотые нити.
— Вы думали, я еврей, — сказал он и сел.
— А вы что обо мне думали, мсье?
— Полноте! Вы знаете ответ, просто не думаете. Почему вы вообразили, будто я еврей?
— Потому что все так говорят.
— Но почему?
— Потому что они обманываются.
— Когда обманываются люди, в остальном вполне сведущие, это значит, что они хотят обмануться, не так ли?
— Наверное, да.
— Так почему они хотят обманываться на мой — и на ваш — счёт?
— Мсье Бернар, я отвыкла от того, чтобы разговоры начинались столь стремительно! Позвольте мне перевести дух. Не желаете ли чего-нибудь заказать? Это я не к тому, что вам надо ещё взбодриться.
— Кофе! — крикнул Бернар одетому турчонком армянскому мальчику с пушком на верхней губе.
Тот робко подбирался к столику, страшась Бернара, но понуждаемый выразительными взглядами и чуть заметным пощёлкиванием пальцами со стороны хозяина кофейни Христофора Исфахняна. Услышав заказ, гарсон обрадованно юркнул в кухню. Бернар оглядел кофейню.
— Я почти готов поверить, что нахожусь в Амстердаме.
— Из уст финансиста это хвала, — сказала Элиза, — однако, полагаю, декоратор хотел убедить вас, что вы в Турции.
— Убедил ли он вас?
— Нет, но я бывала в амстердамских кофейнях и разделяю ваше мнение.
— Вы не сказали, что были в Турции.
— Об этом надо было упомянуть? Или это все про меня говорят?
Бернар улыбнулся:
— Вот мы и вернулись к своей теме! Обо мне говорят, что я еврей, о вас — что вы одалиска, засланная сюда турецким султаном в качестве лазутчицы…
— Что?!
— Именно так.
Бернар, надо отдать ему должное, умел, огорошив собеседника, тут же сменить тему. Элиза решила взять с него пример и не задерживаться на себе и турецком султане.
— Я вижу между нами лишь одно общее — призвание к финансам.
Бернар дал понять, что не вполне удовлетворён отгадкой. У него был длинный французский нос, близко посаженные глаза и рот, изогнутый в уголках наподобие лука. Лицо выражало то ли растерянность, то ли крайнюю сосредоточенность; возможно, и то, и другое. Он что-то силился ей втолковать.
— Почему я ношу парчу? Потому что я щёголь? Нет! Я хорошо одеваюсь, но я не щёголь. Нося парчу, я хочу о чём-то себе напомнить…
— Я думала, это должно напоминать другим, что вы…
— Богатейший человек Франции? Это вы хотели сказать?
— Нет, но это то, что я подумала.
— Ещё один слух — вроде того, что я — еврей. Нет, мадам, я ношу парчу, потому что таково моё ремесло.
— Вы сказали ремесло?!
— Мои родители были гугеноты. Меня крестили в протестантской церкви Шарантона — католики разрушили её несколько лет назад. Мой дед был придворный портретист, отец — гравёр. Однако мне бог не дал таланта к живописи, посему я пошёл в подмастерья к торговцу тканями.
— И отслужили весь срок ученичества?
— Porquoi non, мадам? Тогда, как и сейчас, я исполнял всё, на что подрядился. Формальное моё звание — maître mercier grossiste pour draps d’or, d’argent, et de soie de Paris [164].
— Кажется, я наконец поняла, к чему вы клоните, мсье Бернар. Вы хотите сказать, что мы оба — белые вороны.
— Нас невозможно взять в толк! — Бернар вскинул обе руки и растерянно поднял брови, изображая придворного. — Для этих людей… (он указал через рю де л’Оранжери на Версаль) мы то же, что метеоры, кометы, солнечные пятна для астрономов — чудовищные аномалии, грозные знамения нежеланных перемен, доказательство разлада в системе, якобы созданной рукой Божьей.