Храм Фортуны - Элоди Харпер
Защищенный со всех сторон сад, в котором она сидит, больше не кажется безопасным местом. Нет таких стен, которые смогли бы удержать ее прошлое. Ее патрону отлично известно о ее прошлой жизни в качестве бордельной проститутки, а затем конкубины Руфуса; невозможно женщине, попавшей в рабство, сохранить добродетель. Но она уверена, что тайну, которая способна ее уничтожить, Деметрий не сможет простить. Отец дочери Амары не Руфус, а Филос, раб Руфуса. Измена патрону с его же собственным слугой – это не просто порочно, это еще и незаконно, и может стоить свободы и Амаре, и Руфине. Именно эту тайну узнал Феликс, ее вписал в свое завещание, и потому Амара вынуждена каждый месяц платить ему за молчание. Эту тайну выдала ему Виктория, когда-то бывшая ближайшей подругой Амары, а теперь ставшая женой Феликса. Амара сжимает табличку, ощущая пальцами успокаивающую твердость, и, как обычно, гадает, какая еще проблема может однажды добраться до нее из Помпеев.
Наконец она откладывает письмо. Потакание собственным страхам не сделает его понятнее, но если бы ее семье угрожала серьезная опасность из-за Феликса, она знает, какие слова использовал бы Филос. Они заранее договорились о шифре на случай, если потребуется ее срочное возвращение в Помпеи или если ей будет грозить разоблачение. Амара заканчивает завтрак, ни словом не обмолвившись с женщиной, о присутствии которой успела забыть. Раньше ее беспокоило то, что ее первый патрон, Руфус, не видел рабов, которые ему прислуживали, предугадывали его желания, порхали вокруг, как мотыльки у пламени свечи. Но теперь они с Деметрием ведут себя точно так же, несмотря на то что сами когда-то побывали в рабстве.
Звук голосов с другой стороны колоннады возвращает ее в настоящее. Несколько домашних слуг обсуждают подготовку к визиту Плиния. Амара поднимает взгляд. Небо уже утратило утреннее розовое сияние, плавно перейдя к ясной синеве жаркого сентябрьского дня. Визит к Сатурии откладывать больше нельзя. Она поднимается, так ничего и не сказав прислуживающей ей женщине, и направляется через сад в атриум. Вилла в Риме большая, но не такая громадная, как роскошное поместье Деметрия в Стабиях – будучи вольноотпущенным, он не желает вызывать слишком явную зависть у столичных верхов.
Вереница мозаичных муравьев наблюдает за Амарой, когда та проходит мимо кабинета патрона. Насекомые цвета обсидиана трудятся в поте лица, в то время как желтый кузнечик поет, проводя дни в безделье. Как похоже на Деметрия: заказать изображение басни о важности трудолюбия прямо перед своим рабочим местом. Она задерживается у двери, услышав, как он негромко говорит что-то по-гречески. Этот звук успокаивает. Амаре хочется зайти, пожелать ему доброго дня перед уходом, но она подозревает, что может вызвать лишь досаду. Вся привязанность, которую он испытывает к Амаре, вряд ли способна затмить его раздражение, помешай она его работе с клиентом.
Паланкин ждет ее у дверей. Господин уже отдал распоряжения о том, как его возлюбленная проведет день. Амара садится прямо, сжимая столбик паланкина, пока носильщики поднимают его на плечи, и они отправляются в путь. Улицы Рима меняются при свете дня. Даже самые злобные надписи теряют свою остроту; люди перекликаются на улицах, что-то кричат из окон, тротуары забиты торговцами и покупателями. Амара оставляет занавески открытыми, с наслаждением глядя на толпу, над которой ее несут. Она помнит, как приходилось сражаться за место в Помпеях, каким грязным и пыльным вечно был подол ее туники.
Сатурия живет на модной улице в районе Марсова поля, не такой значительной, как у Деметрия с его виллой, зато более живой и современной. По крайней мере, именно так Сатурия часто заявляет Амаре. Дом куртизанки заметен сразу же, стоит паланкину оказаться в ее районе. От своих неброских соседей строение отличается ярким желтым цветом и украшающими первый этаж медальонами с историей любви Эроса и Психеи. Обнаженная Психея в соблазнительных позах поразительно похожа на саму Сатурию, а вот для крылатого бога Эроса художник выбрал модель побезопаснее, чем Домициан.
Один из носильщиков Деметрия, галл, чье имя Амара даже выговорить не может, велит остальным остановиться. Амара спускается осторожно и, зная, как придирчиво Сатурия всегда рассматривает внешность других женщин, поправляет покрывало на волосах. Аромат благовоний выплывает из дома на улицу, стоит Амаре ступить в прохладный темный коридор. Привратник прячется в тени, и лишь его умащенная борода поблескивает в тусклом свете. Он почтительно кланяется. Амара быстро становится знакомым лицом в доме Сатурии. Следом за мужчиной она проходит в атриум, расписанный по последней моде: нарисованные на стенах зеленые портьеры, висящие между изукрашенных колонн, создают фальшивое ощущение глубины, обманывающее глаз. Мраморный тигр бредет по бортику неглубокого бассейна в центре зала, и отражение его полосатых боков подрагивает в воде.
Привратник хлопает в ладоши – и к ним подбегает молоденькая служанка.
– Скажи госпоже, что здесь Плиния Амара.
Светловолосая девчонка резво, как кролик, взлетает по лестнице, оставив Амару с привратником наслаждаться сомнительной прелестью неловкого молчания.
Служанка возвращается со смущенным видом:
– Госпоже делают прическу, но она тебя примет.
Следом за девчонкой Амара идет по лестнице, затем по выложенному плиткой коридору на звук голосов. Открытая дверь будто бы приглашает их погрузиться в суету ежедневных сборов Сатурии. Здесь все разительно отличается от мрачноватого атриума: сквозь два окна, выходящих в сад, льется свет утреннего солнца; и в воздухе звенит смех четырех служанок, суетящихся вокруг своей госпожи. Амара не видит лица Сатурии, лишь копну золотисто-каштановых волос в процессе завивки и расслабленно вытянутую руку, ногти на которой сейчас красят.
– Дорогая моя, как славно, что ты пришла!
Сатурия не оборачивается, и Амаре приходится самой обойти ее. Юная любовница Домициана купается в солнечном свете, и ее роскошные волосы сияют, словно нимб. Невозможно остаться равнодушным к ее красоте. Лицо ее покрыто слоем свинцовых белил, отчего она похожа на куклу. Широко расставленные глаза необычного оттенка синевы она всегда старается подчеркнуть соответствующими тенями, а ее по-детски пухлые щечки позволяют ей считаться семнадцатилетней, хотя Амара уверена, что ей уже ближе к двадцати. Но каков бы на самом деле ни был возраст Сатурии, она моложе Амары и не позволяет ей забыть об этом.
– Ты выглядишь ослепительно, – говорит Амара, даря ей свою самую располагающую улыбку – ту, которой она научилась в борделе, ту, которую ее сутенер Феликс использовал, чтобы очаровать трудных клиентов.
– Если бы ты только позволила мне поделиться с тобой этим. –