Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

молчал, не брал, и они падали на землю. Чеченцы сердились, выходили из себя, толкали и били меня, куда и чем попало. Тарам был у себя на половине, отделявшейся от моей стеной. Вошедшие вновь два человека начали ласково убеждать меня снова о записке. Я молчал. Терпение их лопнуло: но я терпел и не дал в ответ ни ползвука. Тогда, заметив мне, что ведь русские вешают чеченцев, связали руки, вздернули меня кверху ногами веревкой за кандалы к матице, и я повис в воздухе. Вошел Тарам. Я налился кровью, на ногах чуть кости не треснули; но, к счастью, еще кто-то вошел, крикнул — и меня сняли. Тарам, выхватив кинжал, бросился на меня, но его удержали и вывели на его половину. Этим не кончилось: дымящейся головней подкуривали нос и глаза, тыкая в лицо головешку и держа за усы. Как ни несносно было подобное обращение, но чтобы, во-первых, избавиться от него, во-вторых, испытать, что будет, если напишу записку, которая не составляла в глазах моих особенной важности, я предположил самому написать ее, если того потребуют.

Развязав руки, снова дали мне бумагу и карандаш, с криком: «Пиши!». Молча написал я и бросил ее подле (в записке я просил о возврате пленных). Люди вышли довольны; но из другой половины я услышал голос Тарама:

— Дурак, дурак!

Это меня озадачило: потому ли я дурак, что не выдержал характера, или потому, что допустил себя бить, когда, казалось, можно было избегнуть этого?

Но я понял Тарама: он не хотел вообще моей записки об обмене пленных; ему нужны были деньги, и из них, секретно, особенная часть на его долю. В этих видах посредничество мое вредно, потому что не могло быть скрыто от людей.

Послали ли мою записку или нет, не знаю; но затем меня не беспокоили в течение нескольких недель.

Но зато отняли войлок и тулуп, данные мне прежде; приказывали не разводить огня; насекомые меня одолели; платье превратилось в грязные лохмотья: я и пленные мерзли. На дворе был исход декабря и суровая зима.

Солдат и мальчик почтительно изумлялись моему терпению и старались наперегонки услужить мне чем-либо по возможности.

Днем я был спокоен и молчал; ночью иногда плакал и всегда молился, часто не смыкая очей до утра. Иначе и быть не могло: кругом меня неприятель, а надо мной Бог, и молитва к Нему, и воспоминание о двух снах были единственным моим утешением: они скрепляли слабые силы духа и тела верой и надеждой в лучшее если не в этом, так в другом мире.

Надзор за мной был усилен; кандалы тщательно осматривались каждый день два раза; конец цепи на ночь пропускали между ног солдата и потом в хозяйскую половину. Подсылали людей склонять меня к побегу, с целью выведать мое намерение. Я был осторожен; о побеге думать было безрассудно. Посягать на свою жизнь я считал тяжким грехом и низким малодушием.

В исходе 1847 года через лазутчика получил я записку от генерала Фрейтага: «Уведомьте меня, как поступить насчет размена за вас чеченцев и сколько их можно дать? Я употреблю все средства в пользу вашу. Молчите, ничего не предпринимайте и никому ни в чем не верьте».

Отправив на другой день с тем же лазутчиком ответ: «В числе пленных находятся старший брат Тарама, Заур, достойный человек, и его племянник Долтухо. Я думаю, что согласятся отдать меня за двух-трех человек. Совет ваш постараюсь исполнить», — я сжег подлинную записку генерала Фрейтага. Настал 1848 год.

Тарам, дав мне некоторый отдых и желая избежать, вероятно, каких-либо подозрений со стороны народа (равно как вследствие слуха, что пленных чеченцев отправляют в Сибирь), изыскивал нарочно случаи, при народе же, добиваться от меня снова записки, вследствие чего по-прежнему принимался меня бить несколько раз, разновременно, чем под руки попало, привязывал в особой сакле к столбу на несколько часов, угрожая кинжалом; однажды слегка надрезал мне три пальца. Разумеется, я молчал, как могила, и кончалось тем, что записки от меня не получали никогда и никакой.

Народ, опасаясь за меня, ради свободы своих отнимал его и удалял от меня, а на меня плевал и расходился, пожимая плечами.

А Тарам после каждого побоища, по уходе народа, собственноручно приносил мне мясо и калмыцкий чай, выражая взглядом особенное удовольствие за мое терпение, значение которого понимала его жена; но вместе с тем надзор за мной усиливался, из опасения моего самоубийства, со стороны людей, подкупленных и могущих, по мнению его, меня выкрасть; со стороны же родственников пленных чеченцев — также, чтобы меня не украли с целью избавить от Тарама, так как мало надеялись на искренность его желания к освобождению чеченцев, которых, может, скорее бы выручили поодиночке, если бы я прежде был свободен. Тарам понимал это, ибо знал себя и людей хорошо.

Так прошла первая половина 1848 года, в течение которой убыл солдат по обмену, а через несколько дней приведен другой с двумя шашечными ранами в руку и в ногу (без повреждения костей).

По недостатку надзора я его перевязывал; он пробыл недолго, выздоровел и также убыл (подобные раны излечиваются скоро и таким образом: на первый раз присыпают рану мелкой солью, потом ветошь или корпию обмакивают в свежее коровье масло и прикладывают. Корпию и масло переменяют раз или два в день).

Потом приведены в мае из Амир-Аджиюрта солдат карантинной стражи Ткачев, староватый, глухой и осиплый; а в конце июня брагунский житель Ильяс, сильный, плечистый, здоровый и толковый.

Оба они страшно горевали: первый — потому что, будучи лет за 40, не любил работать, не имел табаку, водки, порядочной одежды, хоть сносной постели и достаточного отдыха; второй — за своим семейством. Каждый день брали их в поле на работы, и, усталые, голодные, опаленные солнечным зноем, они возвращались к вечеру в саклю. Забывая горе свое в усердной молитве и крепком сне, они, однако же, изыскивали все средства к свободе.

У них на ногах были конские железные путы, легкие и не совсем прочные; подняв повыше к коленям, в них можно бегать или ходить довольно свободно.

У Ткачева были надетыми холщовая рубашка и также дрянные штаны и затем ничего, кроме любви к своему, еще более — ненависти к неприятелю. Первая выражалась приятным воспоминанием об удобствах амир-аджиюртской жизни, вторая — ворчаньем и постоянной бранью.

Слухи об отправлении семи чеченцев на Линию и в Сибирь подтверждались. Сколько я мог понять, это основано было, вероятно, на том,