Антиглобализм на тропе войны. Борьба против нового мирового порядка - Александр Лозье

Когда я поделился новообретённым агностицизмом со своим другом Джеффом, жившим через коридор, он спросил: «Значит, теперь тебе можно пить?» Я пожал плечами. Честно говоря, я был взволнован. У Джеффа всегда поблизости была бутылочка-другая виски Evan Williams. Насколько я мог судить, он напивался каждую ночь. Он налил мне стопку. Я попытался выпить и чуть не поперхнулся. Он дал мне холодную Dr Pepper и объяснил, как пить стопку. Суть сводилась к следующему: пей быстро и не дыши, пока не проглотишь.

Алкоголь дал мне чувство лёгкости и комфорта, которого я никогда раньше не испытывал. Не прошло и времени, как я тоже начал пить каждую ночь. Джефф был рад, что у него появился собутыльник. Через некоторое время я стал полагаться на это чувство облегчения и не мог понять, почему так много студентов пьют только по выходным. Я хотел этого облегчения каждый день. К счастью, я оставался целеустремлённым студентом и в основном продолжал посещать занятия, учиться и вовремя делать домашние задания. Я гордился тем, что учился на одни пятёрки, и планировал продолжить обучение в аспирантуре. В конечном счёте я надеялся стать профессором истории.

В начале 2000‐х годов антиглобалистские демонстрации проходили по всему миру, в том числе в России

Моё стремление быть частью чего-то большего никуда не делось, но я не знал, где это найти. Во втором семестре второго курса колледжа я записался на курс «Незападная философия», где узнал об индуизме, даосизме и буддизме. Когда эти идеи только начинали во мне бродить, мой друг Джефф пригласил меня как-то на выходные попробовать бухло.

Этот опыт был гораздо интенсивнее всего, что я пережил в старшей школе. У меня начались сильные галлюцинации, затрагивающие все органы чувств. Зрительные образы, звуки, вкусы и запахи смешивались в жидкий суп ощущений. Моё восприятие времени сильно исказилось. Минуты казались часами, а часы превращались в минуты. Трудно было сказать, весело ли мне. В основном я чувствовал крайний дискомфорт в своём теле. Я постоянно искал удобное положение, чтобы сидеть, стоять, лежать. Это было похоже на бессонницу наяву.

На полпути восьмичасового трипа я стоял у кровати, когда чувство дискомфорта стало невыносимым. Измученный, я сдался и рухнул на кровать. Внезапно весь дискомфорт исчез. Вместе с ним исчезли и моё тело, моё чувство себя, моё чувство времени. Я растворился в том, что казалось огромным морем пустоты, вечности и блаженства. Я стал свидетелем того, что могло быть либо гигантским ураганом, либо галактикой, закручивающейся вокруг чёрной точки фокуса, на которой было сосредоточено моё внимание. Без слов я напрямую испытал знание того, что «всё хорошо», что, по сути, нет различия между добром и злом, что всё есть и было именно таким, каким должно быть, сейчас и навсегда. Это был классический мистический опыт.

Я буду продолжать гоняться за этим опытом ещё много лет после этого. Хотя я знал, что он был вызван бухлом, он казался мне более реальным, чем что-либо, пережитое мной трезвым. Уж точно более реальным, чем любой опыт, который дала мне религия. Но как бы сильно я ни гнался (после этого я, вероятно, принимал бухло), у меня больше никогда не было такого опыта.

Когда летом после второго курса я вернулся к родителям, я привёз с собой книги с курса «Незападная философия» и все сопутствующие им идеи. Как и в 16 лет, мы с родителями вернулись к привычному танцу «не спрашивай, не говори» относительно наших разногласий в религиозных убеждениях. Однако, судя по всему, обнаружение моих книг по восточной философии оказалось для отца непосильным. Он сказал, что хочет, чтобы их не было в его доме. Я не спорил, но тут же начал планировать отъезд обратно в Джорджтаун.

То лето стало смутным водоворотом пьянства и употребления табака. Некоторое время я работал официантом, но в конце концов перестал ходить на работу. Я начал торговать табаком и бухлом (и сам пользовался своим товаром). Однажды ночью, находясь под кайфом от того и другого, я решил взять академический отпуск на осенний семестр, оформить кредитную карту и отправиться в путешествие по Европе с рюкзаком.

Это была осень 1999 года, когда ходило много слухов и страхов вокруг компьютерной ошибки «Y2K». Обеспокоенность возникла из-за осознания того, что старые компьютерные системы, особенно старые системы на COBOL, подобные тем, над которыми работал мой отец, были разработаны в 1960‐х, когда, очевидно, никто не ожидал, что их работа проживёт ещё 40 лет. Они сократили поле «год» в своих базах данных до двух цифр (например, «69» вместо «1969»), чтобы сэкономить дисковое пространство.

Вопрос, который волновал многих в 1999 году: что произойдёт, когда календарь перевернётся на 2000‐й? Никто не знал наверняка, и, по сути, вероятно, было множество последствий, серьёзность которых варьировалась от системы к системе, от организации к организации. Но неопределённость породила множество диких теорий о грядущем апокалипсисе, который должен был случиться с наступлением полуночи. Обычно мои родители первыми запрыгивали в любой вагон с предсказаниями конца света, но, возможно, потому, что мой отец входил в команду Y2K в своей компании и работал сверхурочно, чтобы исправить ошибку в своих системах, проблема для него была скорее практической, чем конспирологической.

Тем не менее в мыслях многих людей было нечто символическое в смене тысячелетия, и я помню, как обсуждал это в общих чертах с несколькими путешественниками, встреченными в Европе той осенью. Я помню, как напился несколькими бутылками вина, которые мы разделили с попутчиком в Вероне. Он не говорил по-английски, а я – по-итальянски, но мы оба немного знали испанский. Я спросил его: «2000‐й год, как думаешь, всё рухнет?»

Он ответил: «Я бы не возражал».

Моё путешествие по Европе во многих смыслах стало для меня обрядом посвящения. Оно дало мне первый опыт полной самостоятельности (не говоря уже о том, что поездка финансировалась кредитной картой, которую я не собирался возвращать). Чуть более чем за два месяца я проехал через семь стран, хотя большую часть времени провёл в Нидерландах и Италии. Я пропустил большинство важных туристических мест. Исторические достопримечательности и музеи отошли на второй план перед долгими разговорами с путешественниками со всего мира, с которыми мы делили пиво и косяки табака у костров. Я помню, как почувствовал, что нашёл своё племя – тех, кто выпал из