Фамильяры ведьм - Стейси Холлс

– Ты уезжаешь?

– В Ланкастер. Вечером.

– Вот как? Утром от кого-то пришло письмо?

– Только от моих сестер с новостями из Лондона. Они всегда пишут каждая отдельно, но это все равно что одно письмо – рассказывают об одних и тех же людях, пьесах и жертвах последнего скандала. По крайней мере, в столице им веселее, чем в Форсетте с матерью; полагаю, им никогда не придет охота вернуться в Йоркшир. Тебе что-нибудь нужно?

Да, мне нужен ты.

В комнате воцарилась звенящая тишина. Перо Джеймса дрожало, его пропитанный чернилами кончик так и просился царапать бумагу.

Я хотела сказать: «Не уезжай», но вместо этого произнесла:

– Как поживают твои сестры?

– Элеонора намекает на какое-то очень радостное событие, но Анна об этом не упоминает.

– Вероятно, она помолвлена.

– Деликатность Элеоноре не свойственна.

– Тогда, может быть, она только надеется на помолвку.

Джеймс многозначительно кашлянул.

– Я еду в Падихем к миссис Кендалл за полотном. Тебе что-нибудь нужно?

– Почему бы тебе не отправить кого-нибудь из слуг?

– Они выберут не то, что надо. Ты хорошо себя чувствуешь?

Серые глаза Лоуренса уставились на меня из рамы. «Смерть есть стезя к жизни».

– Да.

Я не хотела, чтобы он уезжал; вечно он уезжал, а я оставалась.

– Когда ты вернешься?

– Через несколько дней. Мне заехать в Бартон по пути?

– Зачем? Маман там больше не живет; ничего, кроме пустых комнат и мышей, там не осталось.

– Время от времени нужно заглядывать туда, чтобы убедиться, что все в порядке.

Джеймс засопел и заерзал на стуле. Я отбирала драгоценное внимание хозяина. Потом Ричард, видимо, хорошенько разглядел меня, ибо подошел ко мне и поднял пальцем подбородок.

– А что, если нам прокатиться в Лондон в ближайшее время? Элеонора и Анна разбудили во мне тоску по нему. Наймем тебе лучших повитух, а еще я отведу тебя в театр – Бог свидетель, мы в этих краях истосковались по развлечениям. Этому мрачному замку недостает радости. Джеймс, выясните, нет ли сейчас в окрестностях странствующих комедиантов, которые могли бы приехать и дать здесь представление. Или пошлите за какой-нибудь труппой. – Он обнял меня за талию и взял мою руку, словно мы собирались танцевать.

Пак, сопя от любопытства, подковылял к нам.

– А иначе придется сделать из Пака циркового медведя. Смотри! – Ричард отпустил меня и поднял пса за передние лапы, положив их себе на плечи, так что громадная голова Пака оказалась на одном уровне с головой Ричарда. Я невольно улыбнулась, когда они задвигались в неуклюжем танце: язык у Пака был высунут, задние лапы нетвердо переступали по каменным плитам, пока он, как мешок, не грохнулся на пол, после чего немедленно подошел ко мне, чтобы я погладила его в качестве вознаграждения.

– Никчемное существо. Придется поработать над нашим представлением, – улыбнулся Ричард.

Он оставил меня с Джеймсом, а Джеймса с незаконченными делами. Я знала, что не одну меня в доме время от времени обезоруживали переменчивые настроения моего мужа. Я смотрела ему вслед, чувствуя легкий, как перышко, поцелуй на щеке и тяжесть, подобную мокрому плащу, на плечах.

Я слышала о ведуньях, знахарках, умеющих приготовить такое снадобье, от которого начнутся крови и живот снова станет плоским. Раз есть травы и эликсиры, изгоняющие плод, разве нет других, способных удержать его внутри, сохранить ему жизнь? То малое, что я знала, складывалось из ненароком подслушанных обрывков разговоров, когда слуги не подозревали, что я сижу в соседней комнате, или из случайно оброненных фраз с поджатыми губами за обеденным столом в чьем-либо доме, прежде чем беседа быстро переходила на более утонченные темы. Если бы только у меня была подруга, с которой я могла бы посоветоваться; вряд ли стоило заговаривать об этом с аптекарем.

Поездка из Готорпа в Падихем была приятной: дорога шла через просторную рощу, пока не открывалось поле, выводившее к тракту. Было ясно и холодно, и я была рада, что надела толстый шерстяной плащ. Привязав лошадь возле суконной лавки, я погладила ее угольно-черную гриву и направилась к входу.

– Доброе утро, мадам, – произносили один за другим проходящие мимо деревенские жители с невзрачными лицами.

Отвечая на приветствия, я видела, как жадно они изучают меня всю, от шляпы до перчаток. Не привлечь внимания было невозможно.

Я постояла у двери аптеки, воображая, как вхожу в темную узкую лавочку с ее резкими запахами, множеством миниатюрных бутылочек и ковром покрывающими стены травами. Возможно, какие-то снадобья могут остановить приближающуюся дурноту, помешать ребенку покинуть чрево раньше времени. Даже предотвратить мою смерть. Но объясняться пришлось бы на другом языке, которого я не знала.

В лавке миссис Кендалл, у которой я заказывала полотно, мне показалось, что ее блестящие глазки скользнули по моему животу. Невозможно сказать, подозревали деревенские жители о моем положении или просто любовались пуговицами.

Я представила, как шепотом обращаюсь к хозяйке лавки: «миссис Кендалл». Она, без сомнения, доверительно подастся вперед, прижав круглый живот к прилавку. «Вы не знаете какую-нибудь знахарку?»

«Для чего, мадам?» – с изумлением поинтересуется она.

«Чтобы помочь мне родить дитя».

«Все, что вам для этого нужно – это супруг!» – она хлопнет красными руками по фартуку и расхохочется до слез.

Потом слух распространится по всему городку и дойдет до моих слуг, которые, в свою очередь, примутся судачить, что хозяин больше не спит со мной, хотя не прошло и пяти лет брака. Нет, невозможно.

Я выехала из города и направилась короткой дорогой через лес. Размышлять там было легче, чем в доме, слишком тихом в отсутствие Ричарда. Поначалу меня пугали размеры Готорпа и царящее в нем безмолвие. Я ходила за мужем хвостом, и он начал называть меня своим милым призраком.

Полагаю, будь я не столь робкой, не появилась бы мисс Фонбрейк. Когда Ричард в то весеннее утро позвал меня в зал, от камина ко мне развернулась тучная женщина и принялась рассматривать меня пустыми, стеклянными рыбьими глазами, будто устремленными вдаль. Лет на десять старше меня, она выглядела совершенно неподобающе: давно не крахмаленная фреза провисла, платье трещало по швам. Даже имя ей не подходило: казалось бы, мисс Фонбрейк[3] могли звать легкомысленную молодую красавицу, а неряшливая толстуха ничуть не походила на трепетную лань. Но больше всего меня задело, что она стояла у плеча Ричарда так, будто прожила в Готорпе всю жизнь. Ричард