Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

– Даже Хельмут, – добавила Наоми, пожимая сестре руку.

Они слышали, что молодого солдата бросили в тюрьму. Льеке казнила себя за то, что отказывалась говорить с ним, и даже Петрос переживал, что сомневался в его дружбе, хотя у него были собственные трудности. Его зачислили в трудовой батальон – именно туда якобы записывали мужчин на площади, – и на похороны брата он явился в сопровождении охраны, которая сейчас дожидалась, чтобы отвести Петроса на работы.

– Нам всем надо бежать в горы, – прошипел он, когда они вышли за ворота кладбища. – А не надеяться на милость этих зверей.

– Надо, – согласилась Агата. – Мы не можем жить как рабы.

– Но и как дикари мы жить тоже не можем, – заметила Сигрид, прижимая руку к уху.

Льеке озабоченно глянула на мать. Ее ухо воспалялось уже не в первый раз, и сейчас она мучилась от боли.

– Пока все хорошо, – подтвердил ее отец, обнимая жену, – но когда придет зима, сложно будет сказать, кто более жестокий хозяин: природа или нацисты.

Все покачали головами.

Одна тетя Агата возразила:

– Нацисты.

В этот момент, словно в доказательство ее правоты, большая черная машина свернула к кладбищу, и из нее вылезли двое гестаповцев в кожаных плащах.

– Господин Николаус Деметриу?

Теперь уже Льеке пошатнулась, и Наоми придержала ее. Но кузине было не под силу помешать осуществиться злому року.

Отец Льеке сделал шаг вперед.

– Das bin ich, – сказал он на прекрасном немецком. «Это я».

Эсэсовцы удивились, но продолжали:

– Господин Николаус Деметриу, вы и ваша семья должны поехать с нами. У нас ордер на ваш арест.

– Арест? – Слово ударило Льеке, как кулак в живот.

Сигрид притянула к себе ее и Тони, так что Льеке оторвалась от Наоми и встала вместе с семьей перед гестаповцами.

– Только не дети! – взмолилась Сигрид.

Ее австрийский акцент заставил их еще раз сделать паузу – хотя снова ненадолго.

– Дети? – усмехнулся один, с головы до ног окинув Льеке взглядом. – Сколько им?

– Двенадцать и четырнадцать, – без промедления ответил Николаус.

Льеке открыла было рот, чтобы его поправить, но перехватила взгляд отца и осеклась. Всю жизнь ей внушали, что лгать нельзя, но под вражеской оккупацией обычные правила были неприменимы.

– Ладно, дети остаются. Но вот этот, – он схватил Тобиаса за руку, – поедет.

– Он же просто старик! – запротестовала Сигрид.

– Они тоже бывают опасными! – рявкнул гестаповец и затолкал Тобиаса в машину, смахнув красивую тирольскую шляпу с его седой головы.

Сигрид оттолкнула детей в сторону и, подобрав с земли шляпу, ласково надела ее обратно на отца. Льеке с гордостью смотрела на нее, но тут к ней обратился папа.

– Не пугайтесь, мои дорогие, – прошептал он, – это наверняка какая-то ошибка. Мы со всем разберемся и очень скоро вернемся домой. А пока, Льеке, ты за старшую.

Он что-то сунул ей в руку.

Она ощутила холод металла и, поглядев вниз, увидела ключ от дома.

– Папа… – начала было она, но его уже усадили в машину вместе с мамой и дедушкой, а потом дверцы с грохотом захлопнулись, и автомобиль сорвался с места, как будто для рейха важней всего в данный момент было запереть семью Деметриу в тюремной камере.

Льеке, ошеломленная, застыла на месте.

– Все будет хорошо, – сказала она Тоби. Но, господи помоги, она понятия не имела, что с ними станется на самом деле.

Она ощутила на плече теплую ладонь – рядом стояла тетя Агата и смотрела на племянницу необычно ласковыми глазами.

– Лучше вам пойти с нами, детка. Мы за вами присмотрим.

Льеке сжала в ладони ключ от дома. Вспомнила слова отца: Ты за старшую.

– Вы очень добры, – ответила она. – Но, думаю, нам лучше быть дома на случай, если появится какая-то информация.

Агата кивнула, и Льеке поняла, что поступает правильно. В конце концов, ей шестнадцать лет, что бы там ни подумали нацисты. Агата пообещала регулярно заглядывать к ним и помогать, Наоми добавила что-то милое, но слишком уж больно было смотреть на них, стоящих вместе, там, где только что стояли ее родители, поэтому Льеке поблагодарила родных, взяла Тоби за руку и решительно зашагала в сторону дома.

Вставляя в дверь отцовский ключ, она уже не чувствовала себя такой храброй. Хорошо, когда тебе доверяют, но Льеке вовсе не хотелось за все отвечать. Ей хотелось оказаться в безопасности: чтобы о ней заботились, подтыкали одеяло, а родители рядом тихонько переговаривались. Вместо этого она топталась в прихожей пустого дома, а Тоби смотрел на нее, не зная, что делать дальше.

– Нам надо поесть, – сказала она.

Льеке не чувствовала голода, но ужины были священным семейным ритуалом, поэтому она провела Тоби на кухню и заглянула в шкафчик, пожалев, что мать всегда делала больший упор на уроки, нежели на приучение ее к домашним обязанностям. Сигрид училась в Австрии в университете, когда Николаус женился на ней и увез в Салоники, и хотя ей нравилось в новой стране, она не придерживалась традиционного убеждения, что женщинам следует сидеть дома. Она настаивала, чтобы Льеке училась, а не осваивала на кухне рецепты долмадес и папуцакьи, чтобы кормить мужчин. И вот теперь Льеке в растерянности глядела на банки с крупами на полках. Она знала, что фасоль вроде бы нужно замачивать, а что потом?

– Меня мутит, – пожаловался Тоби. И правда, его лицо стало зеленым.

– Давай выйдем на воздух.

Льеке вывела его на террасу; обоих инстинктивно тянуло к бирюзовой воде. Однако сегодня безмятежность моря показалась им противоестественной, а люди, купавшиеся у берега, жестокими и бессердечными. Льеке хотелось закричать: «Вы разве не знаете, что произошло?» – мужчинам, рыбачившим со своих лодок, детям, нырявшим за раковинами, и женщинам, плававшим на мелководье с подушечками на шеях. Но, конечно, она этого не сделала. Трагедия была только их, Тоби и ее.

– Как мы будем жить? – спросил ее брат жалобно.

Льеке понятия не имела. Действительно, как? Их родителей увезли в тюрьму без смены одежды, без еды, даже без лекарств для маминого воспаленного уха, и она была бессильна им помочь. Хотя… Глядя на море, она вспомнила лицо гестаповца в тот момент, когда мама заговорила с ним на своем безупречном немецком. Вспомнила уважение, которое вызвал у нацистов австрийский акцент Сигрид, и некоторое послабление, к которому он привел. Поскольку мама говорила на языке оккупантов, ее усадили в машину как достойную гражданку, а не затолкали как рабыню. И она, Льеке, тоже так сможет.

– Я пойду и поговорю с ними, – заявила она Тоби.

– В гестапо?!

– Да. Я спрошу, где мама, папа и дедушка и можем ли мы как-то им помочь.

– Но Льеке, вдруг они и тебя заберут?

Она сглотнула.

– Не заберут.

Тоби посмотрел на нее, и Льеке увидела в его детских глазах скепсис. Он тянулся вверх и уже почти догнал ее по росту, но все равно оставался ее маленьким братишкой.

– Я обещаю.

Он покачал головой.

– Ты