Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

Черный квадрат ночного неба над патио переливался ярким сиянием звезд, а над ними, словно мутный ручей, туманно мерцал Млечный Путь. Пламя коптилок слегка трепыхалось под дуновением ночного ветерка, который через вчерашний пролом в стене пробрался в патио и теперь невидимкой обхаживал стол заодно с неутомимым Пако, взявшим на себя заботу о вине. Довольно быстро все перезнакомились, и начались непринужденные дружеские разговоры.

— Как поживает Вера? — спросил Борис.

Адам нахмурился.

— Плохо. Опять в тюрьме.

— Пишешь ей? — спросил я Огриня.

— А как же! Ведь она моя жена. Нас обоих отвели в охранку в день нашей свадьбы. Даже выпить на радостях не успели.

— Вот мерзавцы... В такой день забрать людей! Просто чудовищно.

Адам усмехнулся.

— И главное, она ведь только-только вышла из тюрьмы. Свадьба есть свадьба. У Веры, конечно, после тюрьмы ни гроша, и у меня негусто. Словом, свадебный наряд — шелковое платье с длинным шлейфом — заняли у подруги. Женщина всегда остается женщиной. Если бы ты знал мою Веру! — Адам обернулся ко мне. — Умнее и красивее женщины я не встречал. Да, расписались, поехали ко мне. Мать к обеду тушила все ту же капусту. Но что-то не было готово, и мы с Верой вышли погулять. Тут я вспомнил про цветы и повел ее в цветочный магазин. И вдруг через витрину вижу, за нами следят. Что делать? Бежать? Но как? Беру Веру под руку, выходим на улицу. Тут нас и взяли, привезли в охранку. Когда Веру вели по лестнице, она, бедняжка, запуталась в своем длинном платье, что-то треснуло, гляжу: шлейф отлетел. Так мы расстались в день нашей свадьбы, даже не поцеловались ни разу. Меня потом освободили, а Веру, как «лицо, представляющее чрезвычайную опасность для существующего порядка», опять упрятали в тюрьму. И у меня, конечно, горела земля под ногами. Так что я решил отправиться в Испанию. Дай, думаю, погляжу, что это за штука война, вдруг самим придется воевать...

Пендрик и Пако, убрав миски с маслинами, собирались подавать жаркое, как вдруг за горами Педросо проснулся фронт: застрочили пулеметы, заухала тяжелая артиллерия. Видимо, фашисты предприняли атаку. Все повскакали с мест и бросились туда. Однако бой продолжался недолго, а когда мы все вместе через несколько часов вернулись в медпункт, Пендрик был мрачнее тучи.

— В чем дело? — спросил я шепотом.

— Беда! Сковородка сковырнулась, все куры в песке.

— Сполосни горячей водой да ставь скорее на стол.

— Я так и сделал. Но соус вылился. Я, правда, собрал с пола ложкой, но скрипит, черт!

— Что скрипит?

— Соус. На зубах скрипит.

— Ничего, желудок не зеркало, авось не заметят, — успокоил я Пендрика.

— А без соуса не жаркое... Только никому ни слова, ладно?

— Ладно, — пообещал я и вернулся к столу. Все были на месте, за исключением Сауки.

— А где же Август? — спросил я.

— На батарее. Скоро придет.

Пендрик с Пако разносили жареных, в горячей воде омытых кур и соус, собранный ложкой с глиняного пола. Все ели и похваливали, только Адам Огринь, вонзив зубы в куриное горлышко, воскликнул:

— Кохонудо, что-то скрипит на зубах!

— Это соль, — оправдывался Пендрик. — Подсыпал чуточку больше, чем следует, вот и скрипит. Плохую соль нам выдают, товарищ лейтенант.

— Давай-ка лучше споем, — предложил я.

И Адам Огринь со своими ребятами затянул гимн противотанковой батареи:

Песни звучали до рассвета, пока не явился связной с приказом: батарея Адама Огриня должна срочно сменить позиции. На прощание снова обнимались и целовались по фронтовому обычаю. Ушел Адам Огринь со своими ребятами и мудрым ослом Сан-Педро, а в горах еще долго звучала их песня:

Примерно через неделю вечером ко мне заехал врач из бригады Домбровского и сказал, что они подобрали тяжелораненого солдата и он как будто из Латвии. Я немедленно отправился туда. Голова раненого была вся забинтована. Из марли выглядывали глаза да рот. При нем не нашли никаких документов. Он крепко спал, и я решил не будить его. По всему было видно, что нужна срочная помощь, возможно, операция.

Хаим Берман остался дежурить в медпункте, а мы с Пако повезли раненого в Пособланко.

— Тише, пожалуйста, тише, — то и дело твердил я Пако, который не умел медленно ездить.

— Мотор перегреется, — оправдывался он.

— Ерунда. Что такое мотор по сравнению с жизнью человека?

— Неужели дела его так плохи?

— Ранение в голову и, видимо, инсульт.

— А что это за штука — инсульт?

— Острое нарушение мозгового кровообращения. Вот почему он без сознания и частью парализован.

— Ах, вон оно что... — протянул Пако. — Ладно, поеду тише.

В Пособланко прибыли глубокой ночью и с помощью санитара перенесли раненого в перевязочную. Пришел дежурный врач, снял окровавленные бинты. Раненый с удивлением посмотрел на меня и сказал:

— Ана... Ана...

Не могло быть сомнений: он пытался произнести мое имя. Я пристально взглянул в его обезображенное лицо и вскрикнул:

— Сурум! Жан...

Он утвердительно качнул головой.

— Как ты очутился здесь?

Он силился улыбнуться, но лицо исказилось страшной гримасой.

Сурум что-то невнятно говорил, я не понимал и половины. Из отрывочных, неясных фраз я заключил, что он со своим отрядом проник в глубокий тыл врага и там взрывал мосты, чтобы помешать мятежникам перебрасывать свежие силы. На обратном пути, уже в нейтральной полосе, фашисты заметили их и открыли огонь из минометов... Больше он не мог ничего припомнить. Зато я всю ночь просидел у его изголовья, пересказывая все, что с нами произошло с тех пор, как расстались в Валенсии. Под утро Сурум опять потерял сознание, и во сне участилось дыхание. Я держал его парализованную руку и чувствовал, как она постепенно холодеет. Тут уж ничего нельзя было сделать, и я впрыснул ему