Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

— Я попрошу командира, — продолжала Альбина. — Если тебе неудобно, я сама поговорю с ним.

— Альбина, не надо! Он решит, что это я тебя надоумил. Не надо, дорогая! Если хочешь, буду чаще к тебе приезжать. Мы будем встречаться у тебя, а на фронт тебе нельзя...

— А ты будешь приезжать? Обещаешь? Часто? Я тебя так долго, так долго ждала, но ты не приезжал. Теперь будешь чаще приезжать ко мне, да?

— Как только буду поблизости...

— А потом ты останешься навсегда?

— Я не знаю. Сначала нужно закончить войну...

— Ты приедешь?

— Приеду. Даю тебе слово, приеду. И мы будем вместе. Только ни о чем не проси командира. Это ничего не даст. Ты не можешь оставить маму, а я не могу тебя взять к себе. Но мы будем чаще встречаться, хорошо?

— Ты такой жестокий, и все же я люблю тебя, люблю больше всего на свете. Почему ты такой жестокий? Неужели у тебя на родине все такие жестокие?

— Но пойми же, иначе нельзя... Это война жестокая. Она диктует нам свои законы. Иначе нельзя. Понимаешь, Альбина? Война.

— Будь она проклята! — воскликнула Альбина. — Почему она вечно встает у меня на пути...

Мы нежно простились в темном патио, нежнее, чем обычно, и обещали друг другу, что теперь будем чаще встречаться. Когда вернулись в комнату, Савич спросил с ехидцей:

— Ну, как цветы?

— Цветы красивы, — ответил я. — Просто изумительны...

Вскоре мы откланялись.

В последующие дни у Чертовых ворот происходили кровопролитные сражения. После бесчисленных атак через узкое ущелье в долину прорвалась марокканская кавалерия. За ней двинулась пехота, занимая одну высоту за другой. Мы поспешно отступили и, расположившись на одном из острогов Сьерра-Педросо, открыли огонь по кавалерии. Потом подоспело несколько броневиков, марокканцы отступили, неся огромные потери под перекрестным огнем их пулеметов. Пехота мятежников тоже топталась на месте. И все же часть горной цепи осталась в руках фашистов. Там же шли ожесточенные, упорные бои до середины мая.

После поражений республиканцев на Арагонском фронте мятежники вышли к Средиземному морю, расколов республику надвое — Центральную часть и Каталонию.

Это были трудные, полные трагизма дни. Республика сражалась за каждую высоту, за каждую долину, за каждую пядь земли...

Весна пролетела незаметно, и так же незаметно подоспело лето с палящим солнцем, жаркими ветрами из Сахары. Через неделю-другую пожухла трава, поникли цветы в долине, а горы стали желто-бурыми, местами даже черными.

На Южном фронте теперь уж никто не поговаривал о наступлении, все не покладая рук готовились к обороне — противник стягивал силы для крупных операций. Все высоты у нас в тылу были опоясаны хорошими окопами, куда в случае необходимости можно было отступить для продолжения борьбы.

Как-то вечером комиссар пригласил меня на партийное собрание. Оно проходило под открытым небом среди орудий батареи. Решался вопрос о приеме товарищей в партию, в том числе и меня. Я вкратце рассказал свою биографию, в которой не нашел ничего примечательного. Но я обещал от всего сердца быть верным идеалам партии и не щадить жизни в борьбе за свободу испанского народа. Потом взял слово комиссар. Он был одним из тех, кто давал мне рекомендацию. Указав на мое непартийное отношение к Мануэлю Зоро, он сказал, что я, несмотря на это, достоин быть принят в славную семью коммунистов. Говорили обо мне и другие, я внимательно их слушал, краснея и потупя глаза. Потом голосовали. Против моей кандидатуры никто не возражал, и комиссар Попов от имени всех поздравил меня и крепко пожал руку. От волнения я не смог ничего сказать. Вероятно, я должен был поблагодарить товарищей за оказанное доверие, но в голове все мысли перемешались, а язык точно к нёбу прирос.

В конце собрания Попов объявил, что с командиром дивизиона Цветковым снова случился сердечный приступ и он поедет лечиться в тыл. Временно исполняющим его обязанности назначен лейтенант Микола Савич, командовать нашей батареей поручено Борису Эндрупу, который на днях будет представлен к званию лейтенанта. Все зааплодировали. Бориса любили. Потом назвали меня. За хорошую службу я тоже получал повышение. От смущения я аплодировал вместе со всеми.

Вскоре наша батарея заняла позиции в густой оливковой роще, в глубине долины, недалеко от Саламеи. Командовал уже Борис Эндруп. Ему было нелегко: снова доводил ишиас, к тому же начинался приступ малярии. Но Борис, несмотря на мои уговоры, не хотел ехать в госпиталь.

Медпункт располагался теперь в большом крестьянском доме с обширным садом, где росли гранатовые, фиговые и абрикосовые деревья. Когда в полдень поднимался ветер, спелые плоды падали и разбивались вдребезги о глинистую почву, твердую, как обожженный в печи горшок. Посреди сада в скале был вырублен колодец, над ним огромная шелковица, все время ронявшая сладкие сочные ягоды. Если ягода падала на гимнастерку, оставалось ядовито-красное пятно, которое уже не смывалось.

Рядом с колодцем пристроилась кухня батареи, и там на открытых жаровнях весь день варили, парили, тушили. Когда я спрашивал Пендрика, что будет на обед, он неизменно приставлял к вискам ладони, пошевеливал ими, изображая ослиные уши, и надрывно кричал:

— И-а, и-а, и-а!

Жесткая ослятина мне изрядно надоела, но я терпеливо ел ее вместе со всеми. Конечно, от своих пациентов, жителей Саламеи и окрестных деревень, приводивших ко мне детей, больных трахомой, я мог получить все что угодно. Обычно они приходили ко мне с кроликом, курицей, козленком или барашком. Но я никогда не принимал их приношений, и они были страшно рады, что могут вернуться домой с лекарством в кармане и моим гонораром на веревке или в корзинке. Но один крестьянин, несмотря на мои возражения, уходя, выпустил белого козленка и большого черного петуха. Они вдвоем гуляли по саду, козленок то и дело блеял, петух распевал во все горло. К утру они исчезли. Я спросил Пендрика, куда они делись, но тот весело ответил:

— Наверное, удрали к фашистам...

Тут откуда ни возьмись появилась наша собачонка Морена. В зубах у нее похрустывала косточка, очень похожая на куриную.

Пендрик