Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

— Значит, он склонил тебя к этому.

— Нет, — сказал я, — он попросил меня.

— Но почему он обратился именно к тебе?

— У них разгромили типографию. Надо было организовать новую. И... я согласился помочь.

— И он тебя провалил?

— Нет, Гита, нет! Он доверил мне. Я сам себя провалил. Мне следовало быть осторожней.

— Но ведь это он уговорил тебя.

— Он попросил, а я согласился.

— Но почему ты согласился? Ведь ты не коммунист! Почему ты должен был соглашаться?

— Мне хотелось помочь.

— Обещай, что впредь никогда не будешь этого делать.

— Впредь я буду это делать безо всяких просьб.

— Ты с ума сошел! — воскликнула Гита.

Я обнял ее за плечи и прошептал:

— Я должен это делать. Арест, допрос и пытки раскрыли мне глаза. Мы живем в тюрьме, в ужасной тюрьме, где всем верховодят фашисты, варвары, которым начхать на человеческое достоинство. Я как-то читал «Коричневую книгу». В ней рассказывается про гестаповские камеры пыток в Германии. Между Латвией и нацистской Германией разница не так уж велика. И наша жизнь похожа на каторгу. Почему я должен обо всем этом шептать тебе на ухо? Чтобы никто не услышал. Милая Гита, нам затыкают рты, мы боимся слово сказать. Мы еще можем думать только потому, что нет аппарата, с помощью которого читались бы чужие мысли... Они узнали о наших отношениях. Если бы ты знала, какие гадости они про тебя говорили!

— А ты им позволил, Анатол?

— Нет, не позволил. Но они меня... чуть не убили.

— Мерзавцы! — воскликнула Гита, прижимаясь ко мне и гладя мои волосы. — Бедный Анатол, значит, ты из-за меня так страдал?

— Ничего, это даже лучше. Раньше я понаслышке знал жизнь. Теперь... У меня в душе скопилось столько ненависти, что ее с избытком хватит до конца моих дней.

— Не давай волю дурным страстям, — наставляла меня Гита. — Оставь в своем сердце место для любви.

— Пчела вместе с медом несет яд, — ответил я. — И если к ней кто-нибудь притронется, она жалит. У настоящих людей сердце должно быть открыто и для любви и для ненависти. Если ты любишь свободу, ты должен ненавидеть темноту, бесправие, тиранию. Ты не согласна, Гита?

— Я не знаю. Никогда об этом не думала. Только когда тебя арестовали... — И, помолчав немного, она спросила: — Они очень гадко говорили обо мне? Что они говорили?

— Мне даже стыдно повторить. Ведь это не люди. Настоящие варвары, средневековые инквизиторы, для которых нет ничего святого. А теперь пойдем, Гита, мне пора домой.

Мы спускались вниз по извилистым дорожкам. Перед нами раскинулась Рига. Ее изломанный силуэт по ту сторону Даугавы подпирал небосвод позеленевшими от древности башнями. Неподалеку от этих башен меня ждала моя меблированная комната с господином Ганом, его чинной супругой и поседевшей в хлопотах служанкой Марией. Что я скажу им, вернувшись домой? Какими глазами они посмотрят на меня?

Постепенно силуэт города исчезал за кронами деревьев. По ветвям порхали птицы, в пруду квакали лягушки, в уединенном уголке парка заливался соловей. Вдруг мне вспомнилось письмо Гиты, и я спросил:

— Гита, что это за преступление, которое ты совершила?

— Не будем об этом, Анатол.

— Я тебе все рассказал.

— Я взяла у мамы ожерелье, свадебный подарок отца.

— И продала?

— Да.

— И это... ради меня?

— Прости, Анатол! Я нигде не могла достать столько денег. И тогда я решилась...

— Мать знает?

— Она простила меня.

— Отец?

— Он ничего не знает.

— А если узнает? Надо что-то придумать. У меня есть деньги. Можно выкупить?

Гита улыбнулась.

— Не беспокойся, Анатол.. Все улажено. Отец не узнает. Я во всем призналась маме. Она меня отругала и выкупила ожерелье.

— Ты с ума сошла, — сказал я, а Гита смотрела на меня умоляющим взглядом.

— Не сердись, милый. Я бы никогда не решилась на такое, если бы не это...

Я достал из кармана оставленный отцом конверт.

— Вот деньги, верни их матери.

— Нет, не надо, она все равно не возьмет, — сказала Гита. — Она мне все простила...

Нам навстречу шумной гурьбой поднимались по дорожке юноши и девушки. Я поцеловал Гиту у них на виду, и потом мы долго слышали позади себя смех и шуточки.

— Как он чувствует себя?

— Кто? — удивилась Гита.

— Маленький Анатол.

— Он передает тебе привет.

Взявшись за руки, мы вышли из парка. Шофер включил мотор, и машина понесла нас к центру города.

Мы выбрались из лабиринта узких улочек Старой Риги. Навстречу нам бежали скверы в своем весеннем уборе, сверкающая на солнце лента канала. Машина затормозила на бульваре Райниса напротив Бастионной горки. Я простился с Гитой и вышел из машины. У меня было такое ощущение, будто я только что проснулся после долгого сна и теперь начинаю жизнь сначала.

Здравствуй, жизнь!

Меблированная комната, которую я снимал у Гана, находилась на пятом этаже огромного дома на бульваре Райниса. Из моего окна были видны мостики канала; белый обелиск памятника Свободы с позеленевшей женщиной, державшей в ладонях три позолоченные звезды; Бастионная горка с вечно шумным кафе и журчащими летом каскадами; лодочная пристань на берегу канала; серая, похожая на колпак сказочного гнома крыша Пороховой башни; сутолока домов и улочек в Старой Риге; медные, покрытые зеленью шпили многочисленных церквей; а за всем этим сверкающая лента Даугавы.

Издали наш свежевыкрашенный дом казался даже величавым, вблизи он был похож на старую, раскрашенную уличную девку, которая на бойком углу бульвара ждет не дождется случайного друга. Тяжелая парадная дверь открывалась со скрипом и стоном, перила шатались, щербатые ступени лестниц дрожали под ногой.

У меня был отдельный вход — небольшая дверца, которая рядом с высокой двустворчатой дверью квартиры Гана выглядела так же плачевно, как скромная гармошка по соседству со сверкающим аккордеоном. Такой же допотопной и дряхлой, как дом,