Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива
Перед тем как выйти из больницы, я получил оставленный отцом конверт с деньгами. Я его даже не раскрыл, потому что Гита уже заплатила за лечение. Она встретила меня в конторе клиники.
— Я приехала на машине. Отвезу тебя домой.
Мы вышли во двор. Весна была в самом разгаре, все зеленело, цвело. Свежий воздух и солнечный свет, от которых я успел отвыкнуть, опьяняли и бодрили меня.
Я сообщил Гите, что должен зарегистрироваться в полиции, а потом, когда совсем поправлюсь, явиться к прокурору.
Это испугало ее, но она старалась не показывать вида.
— Хочешь прокатиться по городу? — спросила Гита, когда мы сели в машину. — Если бы ты знал, как прекрасны сейчас рижские парки! Все в цветах.
— Едем, милая, — сказал я. — Хоть на край света.
Гита погрозила пальцем:
— Ты забыл, что без разрешения полиции тебе нельзя выезжать даже за пределы города...
У Аркадьевского парка мы вышли из машины. У меня все еще немного кружилась голова и плохо слушались ноги. Гита взяла меня под руку.
— Был бы ты всегда таким беспомощным, — шутила Гита, — никуда бы от меня не убежал.
— А я и так не собираюсь от тебя убегать. Теперь мы всегда будем вместе.
Вдоль берега по-весеннему живой речушки Марупите мы не спеша поднялись на террасы парка — излюбленное место наших свиданий. Там всегда было мало народу, к тому же оттуда открывался чудесный вид на Старую Ригу. Мы присели на скамью.
— Здесь ты в первый раз поцеловал меня, — вспоминала Гита.
— Три года назад...
— Была осень, дорожки в желтых листьях...
— И ты дрожала от холода.
Гита рассмеялась.
— Нет, милый, я просто притворялась. И тогда ты меня обнял, чтобы согреть.
— Тогда ты была совсем худенькая. Теперь чуть-чуть пополнела и стала еще красивее.
Гита прижалась ко мне. Я почувствовал ее горячее дыхание на своей щеке.
— Какой ты хороший, Анатол! — прошептала она. — Скажи мне, милый, только скажи откровенно: ты любишь детей?
— Очень, — ответил я.
— У меня будет ребенок, Анатол...
Я обнял ее и поцеловал.
— Ты не сердишься?
— Гита, что ты говоришь!
— Я узнала от этом, еще когда тебя арестовали.
— И ничего не сказала!
— Чтобы ничем не связывать тебя... И мне кажется, Анатол, у нас будет мальчик.
— А может, девочка, — сказал я, целуя ее. — Мальчик или девочка — все равно.
— Если будет мальчик, назовем его Анатолом.
— А если девочка — Гитой.
— Мне хотелось бы мальчика. Тебе тоже?
— Конечно.
— У него, наверное, будут светлые волосы, как у тебя, и твои голубые глаза, и твой лоб. — Она погладила мой лоб и продолжала: — Когда наш мальчик вырастет большим, девчонки будут рвать его на части, а мы поможем ему выбрать самую лучшую, самую красивую, правда?
— Мы найдем ему такую же красивую, как ты. Хорошо?
Она сияла от счастья, продолжая фантазировать.
— Он будет славный, наш маленький Анатол. Он будет умным и, может быть, даже знаменитым. Вот я опять его чувствую! Милый, наклонись и послушай, только не дыши.
Я затаил дыхание и положил свою голову на колени Гите. Вокруг шумели деревья, пели птицы, я ничего не мог расслышать.
— Да, я чувствую, как бьется его сердце, — соврал я, чтобы не расстраивать Гиту. — Теперь я вспомнил, милая. Ты носишь его уже пятый месяц.
— Четыре месяца и десять дней, — поправила она. — Это случилось в ту ночь, когда я в первый раз пришла к тебе. Помнишь?
— Разве можно такое забыть, Гита?
— Тогда я первый раз не ночевала дома. На следующий день отец со мной не разговаривал, мама ругала меня. А я была так счастлива, так счастлива!
— И я был счастлив. Если бы не этот дурацкий случай...
Гита отпрянула и удивленно посмотрела на меня.
— О чем ты, Анатол?
— Об аресте.
— Об этом не думай!
— Именно теперь об этом следует думать. Ведь у нас будет ребенок. А мне придется пять или шесть лет просидеть в тюрьме. Сможешь ли ты одна его вырастить?
— У меня есть план, Анатол, — шепнула она. — Убежим!..
Гита сказала это так, словно давным-давно все было решено. Но меня такое предложение застало врасплох, я даже растерялся.
— Куда же мы убежим? И потом ты ведь не знаешь, за что меня арестовали.
— Разве я виновата? Ты сам ничего не рассказываешь, — с упреком сказала Гита. — Но я догадываюсь...
— О чем?
— Что ты не сделал ничего дурного.
— Ты права, я не сделал ничего дурного. Но боюсь, что те, кто собирается меня судить, думают иначе. Они считают, что я посягнул на существующий порядок.
У Гиты широко раскрылись глаза.
— Но что же ты такое сделал, Анатол? Неужели ты не можешь мне рассказать?
Молодая листва трепетала на ветру, и по разгоряченному лицу Гиты метались зеленоватые суетливые тени. В глазах сверкали слезы.
— Почему ты не доверяешь мне, Анатол?
Я смотрел в ее затуманенные слезами глаза и молчал. Она закрыла лицо руками и, положив голову мне на плечо, заплакала.
— Вот уж не думала, что ты такой. У меня нет от тебя никаких секретов. Ведь теперь мы всегда будем вместе...
Я гладил ее волосы и думал о том, что неправильно все скрывать от Гиты. Ведь она самый близкий мне человек. Разве не заслужила она права на мою откровенность, спасая мне жизнь? И я решил кое-что рассказать ей, конечно не называя имен товарищей и адреса, куда должен был доставить оборудование для подпольной типографии.
— Вот почему меня считают коммунистом и врагом существующих порядков, — закончил я свой рассказ. — Мне дадут по крайней мере пять или шесть лет каторги.
Гита утирала мокрые щеки.
— А ты в самом деле коммунист, Анатол?
— Да нет же! — успокоил