Бородинское поле - Иван Михайлович Шевцов

– А может, как в двенадцатом году, при Наполеоне, сами побегут. Выдохнутся и побегут, – сказал Святослав солидно. – Я недавно «Войну и мир» перечитал. Заново, внимательно, не так, как в школе. Мне думается, в истории все повторяется. Не в деталях, а в принципе, в общих чертах. И дедушка, между прочим, такого же мнения… А ты знаешь, папа, дедушка наш рассуждает, как философ или как нарком.

– А рабочие, сынок, всегда были умными и мудрыми. И многие наркомы вышли из рабочих. А ты давно с дедушкой не виделся?

– Да уже больше месяца. Мы сходим. Бабушка все плачет. – И запнулся. Он знал, о ком плачет бабушка.

– Конечно, сходим. Пешочком, – предложил Глеб. – Пройдем всю улицу Горького, потом по Ленинградскому шоссе. Как? Не возражаешь?

Сын молча согласился.

Центральная артерия столицы, самая широкая и самая нарядная, показалась Глебу какой-то не совсем знакомой и привычной. На ней не было беспечно гуляющих. На лицах людей, в их быстрой, торопливой походке чувствовались озабоченность и напряжение. Часто встречались военные патрули. Огромные витрины магазинов заложены мешками с песком. На доме рядом с телеграфом огромный плакат – «Родина-мать зовет!». Плакат впечатляет. Они остановились у Тверского бульвара, где тогда возвышался всегда задумчивый бронзовый Пушкин. Постояли несколько минут.

– А ведь могут и его, как Тимирязева, бомбой ушибить, – сказал Глеб, вспомнив рассказ зятя.

– А что с Тимирязевым? – Святослав не знал о бомбе у Никитских ворот.

– Бомбили. И повредили. Олег Борисович рассказывал, – пояснил Глеб.

– Он тебе понравился, Олег Борисович?

– Да как будто ничего. Мы виделись накоротке. А ты что о нем думаешь? – полюбопытствовал Глеб. Замужество сестры, ее судьба не были для него безразличны.

– Не люблю я его, – после продолжительной паузы ответил Святослав.

– Твоя любовь необязательна. Важно, чтоб они друг друга любили, – заметил Глеб и поймал себя на мысли, что он разговаривает с сыном по-мужски, как равный. Ответ сына заинтересовал его, и он спросил: – Чем же он тебе не нравится?

– Какой-то он хрупкий и тихий.

– Но ведь Варя тоже хрупкая.

– Тетя Варя другое дело, она женщина. Она красивая.

– Да и Олег Борисович недурен. Все при нем. А что тихий – это от характера. И кажется, в уме ему не откажешь.

На Пушкинской площади в кинотеатре «Центральный» шел «Чапаев». Святослав как-то весь встрепенулся, в глазах вспыхнули огоньки восторга, и этот восторг прозвучал в его голосе:

– Смотри, папа, «Чапаев»!

Больше не нужно было никаких слов: отец понял его, понял желание сына, предложил:

– Ну так что, посмотрим?

– Давай, – обрадованно согласился Святослав.

На Верхнюю Масловку пришли изрядно проголодавшиеся. Дома была одна мать: заждалась. Накормила скромным, но вкусным обедом. Потом сидели втроем, разговаривали, поджидая Трофима Ивановича. Уже начало смеркаться, когда приехала Варя. Усталая, с глазами, излучающими тихий и добрый огонек, обняла племянника, поцеловала, поразилась:

– Как ты вырос, дружок. Дед говорит, что быть тебе генералом. Я не возражаю. Был адмирал Макаров, пусть будет и генерал.

Деда Святослав так и не дождался: Трофим Иванович вернулся с завода в одиннадцать часов. Много работы. Завод перестраивается на выпуск военной продукции.

Глеб проводил сына до самого училища. Обнялись на прощание.

– Свидимся ли?.. – дрогнувшим голосом сказал отец. – Я знаю, сынок, ты не трус. Об одном прошу: попадешь на фронт – не теряй голову. Не горячись. Хладнокровие и выдержка – вот главные качества бойца. Подставить голову под пулю врага – дело плевое. Для этого не надо ни ума, ни геройства. Любой дурак сумеет. А надо перехитрить врага, победить и самому в живых остаться.

Домой возвращался Глеб с растревоженным сердцем. Дома встретил отца и за разговорами как будто успокоился, отвлекся от нелепого предчувствия, угомонилась душа. Но ненадолго. Как только легли спать и погасили свет, в голову опять полезли гнетущие думы. Ему вдруг захотелось рассказать жене и дочурке, какой у них Славка, пусть бы и они разделили его гордость и радость. И тут он понял, что никогда им уже ни о чем не расскажет, и они – ни Нина, ни маленькая Наточка – никогда больше не узнают ничего ни о Славке, ни о нем – Глебе Макарове, ничего и никогда. От сознания этого становилось жутко, он пытался не думать, забыться, но не было сил. И сон не приходил. Тогда он осторожно встал, оделся, вышел во двор и час, а может, и больше сидел на скамеечке под старым вязом, ожидая сигнала воздушной тревоги. По-прежнему светила луна, было тихо и тепло, как в июле. Дворничиха тетя Настя узнала его, подошла, поздоровалась:

– Не спится, Трофимович?

– Что-то сегодня спокойно в небе, – вместо ответа сказал Глеб. – Или запаздывает…

– Нет, теперь уже не прилетит. Боится. Вчерась слышали сообщение: троих сбили и к Москве не пропустили.

В голосе ее звучала завидная уверенность. Глеб вспомнил – мать вчера сказывала, что у Насти сын погиб на фронте, ожидал, что дворничиха заговорит о сыне, поделится своим горем. Но нет, не заговорила. И от этой мысли спокойней стало на душе. «Не у одного тебя горе. Оно кругом, у всех. Не надо падать духом. Выше голову».

Скорей бы наступило утро, он пойдет в Наркомат обороны и тотчас же отправится на фронт.

Уже третий месяц на неубранных полях Украины, Белоруссии, Молдавии, Прибалтики полыхало кровавое пламя войны, пожирая сотни тысяч человеческих жизней. В июле вокруг древнего Смоленска происходили ожесточенные сражения. Бронированные клинья фашистских танковых армий вспарывали нашу оборону. Три армейские группировки гитлеровцев под названием «Север», «Центр» и «Юг» устремили свои стрелы в самые жизненные центры Страны Советов. Стрела «Севера» направлялась на Ленинград. Зловещие стрелы армий «Юга», пронзив голубую артерию Днепра в районе Киева, через украинские степи целились к берегам Дона и Волги. И наконец, главная стрела группы армий «Центр» была нацелена в самое сердце великой державы – на Москву.

С жестокостью людоеда и остервенением фанатика Гитлер, невзирая на большие потери в своих войсках, продолжал вколачивать танковые клинья в оборону Красной Армии… Пал Смоленск. Фашистские танки ворвались в горящий город, неся разрушения и смерть.

Издревле Смоленск называли ключом к Москве. В кровопролитных сражениях фельдмаршал Бок – командующий группой армий «Центр» – овладел этим ключом. Теперь Гитлеру и его генералитету казалось, что нужен еще один бросок – и перед ними откроются ворота Москвы. Конечно, Гитлер не станет, подобно Наполеону, ждать делегацию с хлебом-солью. Он уже принял на этот счет твердое решение – Москву разрушить до