Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

Она усмехнулась.

— Хорошо, Анатол. Если вам так удобней. Была бы я немного помоложе, вы могли бы звать меня просто Марой. Это имя напоминает мне родину — Румынию. О, как много оно напоминает! Смолистые леса Трансильвании, трескучие костры, цыганский табор, песни...

Гита беспокойно глянула на мать. Мне показалось, ей не нравилось, что мать предалась воспоминаниям. Она коснулась колена матери своей прекрасной рукой и сказала:

— Мама, ведь мы в Париже. Забудь о прошлом, теперь время подумать о будущем. Анатол, что же ты не расскажешь, где мы будем жить?

— Секрет, — сказал я, желая внести хоть небольшую разрядку в эту принужденную беседу. — Я поселю тебя на Эйфелевой башне, что ты на это скажешь?

— У меня там голова закружится, — весело ответила Гита. — Я могу упасть и разбиться, как фарфоровая ваза. — Потом она взяла меня за руку и серьезно сказала: — Да, милый, помнишь ту вазу, в которую ты поставил белую лилию? Она разбилась. Я часто брала ее, протирала, и однажды ночью она разбилась.

— Хорошая примета, — сказал я и погладил ее руку. — Это к счастью. А вот и наш носильщик подкатил, идемте.

— А где Борис? — спросила Гита. — У меня для него письмо от Сподры.

— Это потом, — сказал я, передавая носильщику чемоданы. — Сегодня он как будто уезжает. Если не увидимся, перешлем.

— Такси вас ждет, — сказал носильщик. — Идемте!

Мы вышли на перрон. Я помог погрузить багаж на автокар. Носильщик встал на тележку и покатил к выходу, мы следовали за ним.

— Сколько народу! — воскликнула Гита. — Здесь легко заблудиться.

— Не бойся, я все тебе покажу. Ты быстро привыкнешь. Вы тоже, госпожа Юдина... К Парижу быстро привыкаешь.

— Мне нравятся большие города, — сказала мать Гиты. — Сколько я мечтала о Париже! Вы покажете его нам?

— Я сейчас же покажу его вам, сейчас же...

Уже погрузили багаж. Я попросил шофера прокатить нас по самым красивым местам Парижа, а потом подвезти к отелю. Госпожа Юдина села рядом с шофером. Мы с Гитой — сзади.

— Как себя чувствует маленький Анатол? — прошептал я, и она ответила:

— Я очень боюсь за него. Но сейчас ни о чем не спрашивай! Все хорошо. Главное — мы снова вместе. Как прекрасен Париж!

Мы кружились, словно в карусели, по бульварам, улицам, площадям.

— Куда мы едем? — спросила Гита.

— Мы повернули на Страсбургский бульвар.

— Ты меня ждал?

— Все время. Каждую ночь с тобой разговаривал.

— Я тоже, — сказала она, улыбаясь. — А что тогда с вами случилось в Риге? Я ничего не поняла. Как ты очутился в Стокгольме?

Я рассказал. Она взяла мои руки с еще не зажившими ожогами и участливо сказала:

— Милый... Я так волновалась, когда получила твое письмо из Стокгольма. Потом пришла Сподра, успокоила. Если, говорит, они сумели забраться так далеко, значит, все хорошо. Но я боялась, как бы ты не утонул.

— Я и бури-то настоящей не видел.

— И в Англии был?

— Да, в Ливерпуле, оттуда в Гавр. Это уже Франция.

— И все время думал обо мне?

— Все время...

Гита стеснялась поцеловать меня на виду у шофера и потому, наклонившись, приникла губами к моим ладоням. Ее губы были горячи, как угли. Потом, откинув упавшие на лицо волосы, она снова спросила, где будем жить.

— В отеле, — сказал я. — Старый, но хороший отель, почти в самом центре.

Видимо, не желая нам мешать, госпожа Юдина все время молчала, любуясь Парижем. И только на мосту Сен-Мишель, откуда открывался вид на Собор Парижской богоматери, она обернулась ко мне и спросила:

— Нотр-Дам?

Я кивнул, и она опять погрузилась в молчание.

Я знал, что госпоже Юдиной немногим больше сорока, но этому трудно было поверить. Своей моложавой стройностью она поразила меня. Мать и дочь были очень похожи, только у госпожи Юдиной черты лица были резче, кожа чуть-чуть темнее, а виски слегка тронуты сединой. Этот иней на висках очень ей шел и внушал невольное чувство почтения. Я вспомнил рассказы Гиты об отце и живо представил себе горькую, постылую жизнь этой женщины. Мы довольно долго кружили по городу. Гита мало что видела, она не сводила с меня глаз.

— Почему ты не смотришь на город? — спросил я ее.

— Потому что я смотрю на тебя.

Наконец машина повернула на бульвар Сен-Жермен.

— Вот здесь мы будем жить, — сказал я. — На этом бульваре.

— Как чудесно! — воскликнула Гита, выглянув в окошко. Потом она поднесла к губам букетик гвоздик. — Гвоздики... Какой чудных запах! И какие крупные цветы!

— Такие бывают только в Париже. Тебе они нравятся?

— Мои любимые цветы.

— А розы?

— И розы люблю.

Вот хорошо, подумал я, вспомнив о розах в отеле. Должно быть, и госпожа Юдина против роз ничего не имеет. У нее на даче я видел несколько кустов.

Таксомотор остановился. Из гостиницы выбежал швейцар и помог внести вещи. Дверца лифта была раскрыта, Пьер ждал нас.

— Прошу вас! Вещи поднимем позже.

Мы зашли в лифт. Пьер закрыл дверцу, нажал кнопку.

— Это мой друг Пьер, — сказал я. — Познакомьтесь!

Пьер почтительно поклонился, Гита протянула ему руку. И тут я заметил, что мы проскочили мимо третьего этажа.

— Нам надо было сойти на третьем. Там приготовлен номер для госпожи Юдиной.

Пьер остановил лифт. Мы стали спускаться.

— Прошу вас! — сказал он, распахивая дверцу лифта. — Сейчас поднимем багаж.

— У меня два больших коричневых чемодана, — сказала мать Гиты. — Остальное — им...

— Хорошо, мадам, — ответил Пьер и скрылся в шахте лифта.

Когда я открывал дверь номера, у меня дрожали руки. «Только бы ей понравилось!» — думал я. Распахнул дверь, поклонился и, совсем как Пьер, произнес:

— Прошу вас!

Госпожа Юдина вошла первой, за нею Гита, потом я. Оглядев комнату, она сказала:

— Мне нравится. Мало хлама и простота. Здесь можно хорошо отдохнуть! Ни духоты, ни шума, ни пыли