Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива
Пьер со швейцаром принесли чемоданы госпожи Юдиной. Она дала им щедрые чаевые, и они ушли довольные.
— Я буду ждать вас в лифте, — сказал Пьер. — И можете не спешить.
Но я спешил. Мне хотелось поскорее остаться наедине с Гитой, хотелось поскорей показать ей наше жилище.
— Как только устроимся, мы вам позвоним, — сказал я матери Гиты, и она ласково ответила:
— Идите, милые, идите. А я пока приму ванну.
Гите тоже понравились наши комнатки. Наскоро выложили вещи, приготовили ванну. День был жаркий, я раскрыл окна и дверь на балкон. Пока Гита принимала ванну, я развешивал в шкафу ее платья, укладывал бельишко маленького Анатола. Потом, приготовив теплый плед, стал ждать ее у двери ванной. За тонкой перегородкой журчал душ. Занавески на окнах трепетали от дуновения ветра, и вместе с ним до меня долетал запах роз, стоявших в вазе на столе. Рядом с вазой лежало письмо Сподры Борису.
— Анатол! — позвала Гита из ванной.
Я укутал ее пледом, мы вышли на балкон. Термометр у окна показывал тридцать. С разгоряченных крыш города подул ветер, он был почти горячий.
Я обнял ее, и мы вместе любовались Парижем.
— Тебе нравится?
— Очень! — воскликнула Гита. — А немецкие города мне совсем не понравились. Дома словно казармы. Вся Германия похожа на большую казарму. И повсюду флаги с черной свастикой. Она напоминает мне паука.
— Мне тоже, — сказал я. — И этот паук плетет паутину повсюду, здесь тоже. Он хочет оплести ею весь мир.
— Не будем об этом, милый, по крайней мере сегодня. Я боюсь.
— Чего ты боишься?
— Черного паука, — тихо ответила Гита, прижавшись ко мне. — Я даже не знала, что это так... страшно.
В глазах Гиты сверкнули слезы, я забеспокоился.
— О чем ты? Что с тобой? Тебе плохо?
— Нет, теперь хорошо, — прошептала она. — Теперь мы снова вместе, и все должно быть хорошо. Но мне было плохо, милый. Очень плохо. Я лежала в больнице.
— В больнице?
— Я лежала в клинике доктора Гибета, в той самой палате. Я попросила, чтобы меня поместили туда. Тебе привет от Лилии Земдеги.
— Как ты попала в клинику? Ты заболела?
— Об этом лучше не рассказывать, ты только расстроишься, — сказала она и погладила мои волосы. — Доктор Гибет сказал, что тебе нельзя волноваться. По крайней мере год ты должен прожить в абсолютном покое.
— Пустяки, я совершенно здоров. Так что с тобой было?
— Они искали тебя. А когда не нашли, забрали меня, — проговорила Гита так тихо, что я едва расслышал. — Держали меня только три дня, но это было ужасно. Как ты мог выдержать так долго?
— За что они забрали тебя? Что они сделали?
— Сначала были довольно вежливы. Просили сказать, где ты скрываешься. Я ничего не сказала. Тогда они стали кричать, угрожать, я молчала. Они не давали мне спать. Двое суток я не могла сомкнуть глаз, но ничего им не сказала.
— Молодчина! — воскликнул я, а Гита продолжала:
— Меня арестовал тот тип, которого ты поколотил тогда в долине Гауи...
— Тот урод?
— Да, он. Я же говорила, его нужно остерегаться.
— Знать бы раньше, он давно бы кормил червей, — скрежетал я зубами. — Эта же сволочь и за мной, наверное, следила...
— Возможно. Но допрашивал не он. Он только отвез меня в охранку. Вез на извозчике. Я сначала не знала, куда мы едем. Остановились у большого дома. На фасаде, помню, был огромный слепок женской головы с раскрытым ртом. Казалось, женщина кричит от дикой боли, и мне стало как-то не по себе.
— Ты не кричала? — спросил я, и она ответила, силясь улыбнуться:
— Я держалась... Все время думала о тебе и не кричала.
— О чем тебя спрашивали?
— Спрашивали о тебе, о Борисе. Я твердила им одно и то же: «Не знаю», «Не знаю», и они рассвирепели. В комнату вошли какие-то люди, стали надо мной издеваться.
— Сволочи!
— Но я все равно молчала. И только когда они стали говорить гадости про тебя и меня, я не сдержалась. Дала пощечину какому-то мерзавцу, который прикоснулся ко мне. И тут поднялся такой тарарам — закричали, затопали... Толкнули меня на стул, да так, что я упала на пол. Один из них как будто невзначай пнул меня ногой в бок. Я не сдержалась, заплакала. Я боялась за маленького Анатола, они ведь могли убить его...
— Какой кошмар, как ты только это вынесла! — Я разыскал сигареты, закурил.
— У тебя опять дрожат руки, — сказала Гита. — Тебе нельзя волноваться. И зачем я все рассказываю?!
— Это правильно, дорогая, — сказал я, чувствуя, что у меня от волнения дрожит и голос. — Что было дальше?
— Ночью у меня начались сильные боли, — продолжала Гита, — а на следующий день меня отпустили. И я получила твое письмо из Парижа. Сподра его принесла в больницу. Она очень славная, эта Сподра. Боли не проходили, мама опасалась преждевременных родов.
— Сволочи! Убийцы! — вырвалось у меня. — А сейчас? Теперь тебе лучше?
— Теперь хорошо, — сказала она, вставая. — Теперь совсем хорошо себя чувствую. Только один раз в дороге у меня был приступ. В Кельне. Я вышла на перрон полюбоваться Кельнским собором. Чудесный собор! Это все, что мне понравилось в Германии. Когда я снова садилась в вагон, подвернулась нога, и мне вдруг стало... больно. Но я приняла лекарство, и все прошло.
— Ты должна беречь себя. Тут каждый пустяк имеет значение. Будь осторожна.
— Я знаю, милый, — весело ответила Гита. — Я очень осторожна, но так уж получилось. Если бы ты знал, как он хорош!
— Кельнский собор?
— Да, он просто чудо.
— В Париже есть лучше.
— Париж великолепен! — воскликнула Гита. — Мне