Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

— А что это за камин? — спросил меня Август Саука.

— Понятия не имею, — ответил я. — Сейчас узнаем.

Первыми поднялись на скалу проводник и двое альпинистов-латиноамериканцев. В узкую щель они опустили веревку, закрепили ее и дали знак начинать подъем. По стальным крюкам вскарабкался Жан Сурум, за ним остальные. В стенах щели — камина — торчали ранее вбитые крюки, но мы предпочли спуститься по веревке. Проводник с помощью альпинистов объяснил нам, как это лучше сделать, и вскоре Жан Сурум был уже внизу. Он остался стоять там, чтобы помочь приземляться остальным.

Кое-кого пришлось спускать, обвязав веревкой. Все это требовало времени. Когда мы через несколько часов снова тронулись в путь, все стучали зубами от холода. После отдыха шли быстрее, тем более что тропинка вилась по ровной долине. Под ногами в холодной росе шелестела густая, сочная трава. Звон колокольчиков был теперь совсем близок, и скоро в прозрачной темноте показались силуэты коров и овец. Из лесочка вышел пастух и поздоровался с нашим проводником.

— Ничего подозрительного? — спросил проводник.

— Недавно стреляли, — ответил пастух. — Наверное, пограничники.

— У реки никого?

— Никого. Только вот плохо — вода поднялась. Сегодня был ливень с грозой.

— Там тоже лило, — сказал провожатый. — Так что, переправимся?

— Пожалуй, — неуверенно протянул пастух. — Если бы днем, тогда навряд ли, но сейчас в горах морозит, снега не тают, течение убавилось.

— Ладно, — сказал проводник и опять зашагал своим легким, проворным шагом. Старик пастух шел рядом с ним. Помолчав немного, он заметил, ни к кому не обращаясь:

— Днем-то брод кипел, что твой котел. Такие камешки ворочал — не дай бог!..

— Пускай себе ворочает, — произнес проводник. — Отличные ребята, перейдут.

— Перейдут, — согласился пастух.

В лесу одному американцу вдруг сделалось плохо. Он отказался идти дальше, лег на мшистый покров и тихо стонал. Проводник дал ему глоток коньяку, но это не помогло. Я проверил пульс. Он был совсем слабый.

— Он все жаловался, что его тошнит и болит голова. В камине сорвался, получил сотрясение, — объяснил староста группы.

— Горная болезнь, — проговорил пастух. — Оставьте его у меня. Все равно ему не дойти. Пускай отдохнет, окрепнет. Придет со следующей партией.

— Завтра или послезавтра, — добавил провожатый.

— Я за ним присмотрю, не беспокойтесь, идите, — уговаривал пастух. — Уже светать скоро начнет.

Больной лежал во мху, не шевелясь.

— Хороший парень, но слабоват, — сказал его друг. — Бухгалтер из Нью-Йорка. Мы его в камине обвязали веревкой, но он все же умудрился упасть.

— Пускай остается, — решил проводник и, обращаясь к пастуху, добавил: — Ты, старик, позаботься о нем. Если не поправится, отведу обратно. Не первый раз таких видим...

Мы простились с пастухом и стали углубляться в лесок.

— А знаешь, — прошептал Август Саука, — я тоже скверно себя чувствую. Голова трещит.

— У меня то же самое, — ответил я. — Надо держаться.

Я дал ему порошок от головной боли и сам проглотил один.

— Это оттого, что воздух разреженный. Видно, мы высоко забрались.

Головная боль скоро прошла — мы спустились пониже, в долину. Там росла густая трава. Она была вся в ледяной росе, и наши тряпичные башмаки мгновенно промокли. Стали мерзнуть ноги.

На опушке леса с громким лаем нас встретила собака и, прячась в кустах, пошла за нами по пятам. Заливистый лай раздавался далеко в горах.

— Надо прикончить, — сказал проводник и дал команду остановиться. — Не то выдаст пограничникам.

— Может, они-то и натравили ее.

— Идем, — сказал проводник, протягивая мне пистолет.

Мы сошли с тропы. Собака прыгала и вертелась вокруг куста, норовя наброситься на нас. Я выстрелил. Собака взвыла и замолкла.

— Толково, — произнес проводник.

Мы вернулись на тропу и продолжали путь.

— Полегчало? — спросил я Августа.

— Немного, — неуверенно ответил он.

— Мне тоже, — сказал я. — Только не поддаваться. Самое трудное, наверное, позади.

Но самое трудное только начиналось. Вдали что-то клокотало и бурлило. Это и была та самая река, о которой говорили пастух с проводником.

С каждой минутой шум нарастал. Показался поток. Он срывался с высот в глубокое и узкое ущелье, прорубленное в скале. Остановились возле бурного порога, сплошь заваленного большими и мелкими камнями. Самые мелкие вода отточила гладкими и длинными, как карандаши.

Над каменными глыбами, вставшими поперек течения, хлестали брызги, во все стороны летели клочья белой пены. Проводник что-то кричал, размахивая руками, но рев воды заглушал его голос. Потом по цепочке, крича друг другу на ухо, была передана команда: «Укрыться!, и мы полезли в прибрежный кустарник. Старосты групп собрались на берегу обсудить, как лучше переправиться через реку. Проводник скрылся в кустах и скоро вернулся оттуда с толстой веревкой: один конец ее он привязал к дереву на берегу и, держась за другой, вместе с Жаном Сурумом спустился к воде. Обняв друг друга за плечи, они осторожно побрели по вспененной, клокочущей реке. Они шли наискосок, то и дело останавливаясь, изо всех сил борясь с течением. Наконец они благополучно достигли другого берега и закрепили второй конец веревки за ствол.

Теперь через реку тянулся поручень. Крепко вцепившись в него, мы друг за другом брели на тот берег. Вода здесь была неглубокая, но холодная, как лед, и быстрая. Маленького аргентинца, который вздумал у самого берега отпустить веревку, течение подкинуло кверху и с такой силой вышвырнуло на берег, что он потерял сознание.

Я перешел реку одним из первых, а Пендрик остался последним. Ему, морскому волку и хорошему пловцу, поручили отвязать веревку и доставить ее на другой берег. Пока мы разувались, выжимали воду из штанин, Пендрик обвязал себя веревкой и ступил в воду. На середине реки он поскользнулся и упал. Течение тотчас подхватило его и бросило на камни, где вода клокотала и бурлила, как в адском котле. Сам он оттуда ни за что бы не выбрался. Хорошо, что обвязал себя веревкой. Жан Сурум подтянул его к берегу и помог встать на ноги. Пендрик наглотался холодной воды, а главное, промок до нитки. Развязывая узел