Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

— Уж теперь простужусь как пить дать. Черт его знает, откуда такая холодная вода?

— С ледника, — сказал проводник. — Скоро увидите.

Ян Церинь отдал Пендрику свою рубашку, а я — шерстяной свитер. И маленькому аргентинцу товарищи собрали сухую одежду. Жан Сурум дал обоим выпить коньяку, чтоб не простыли.

Начинался новый подъем.

Миновав последнюю полоску леса, мы вышли на белый от инея луг. Луна закатилась, небо уже румянилось утренней зарей. Я оглянулся, и у меня захватило дух от красоты и величия горного пейзажа. Голубеющее небо подпирали запорошенные снегом вершины, от них тянулись книзу фиолетовые расселины с постепенным переходом в темно-синий цвет. Его, в свою очередь, сменяла бледноватая пелена тумана — сначала прозрачная, потом ярко-белая, перистая. Из-под этой пелены, из темной проруби, вырвалось на свободу белое облако, похожее на голубя, и поплыло, изящно выгнув шею. Земля уходила все ниже и ниже, а навстречу поднимались студеные белые выси с редкими клыками черных скал. На лужайке паслось стадо газелей. Прекрасные животные, почуяв людей, вскинули головы и удивленно, будто не веря своим глазам, глядели на нас, потом встрепенулись и поплыли вниз в кристально чистом горном воздухе.

А мы забирались все выше в горы. Мы уже не шли, а карабкались, подъем становился все круче. Первым упал маленький аргентинец, перед этим искупавшийся в реке. Он сел и сказал, что дальше не пойдет.

— Еще далеко? — спросил Пендрик, и, судя по голосу, силы его были на исходе.

— Порядочно, — ответил проводник. — Кончится долина реки, начнется ледник. Перейдем его, еще один холмик, а на следующем перевале уже пограничный столб.

— Пограничный столб на такой высоте? — удивился Пендрик.

— Граница проходит по самым высоким горам, — пояснил провожатый.

К нам подошел плечистый бельгиец, чемпион-автогонщик, разбивший недавно себя и свою машину на состязаниях. Только теперь я заметил, как он сильно хромает. Вытерев ладонью пот со лба, он мрачно спросил провожатого:

— Неужели не могли выбрать дорогу получше?

— Дороги получше заняли пограничники, — ответил провожатый.

Видя, что у гонщика иссякают последние силы, он предложил ему коньяку. Тот жадно пил прямо из горлышка.

— Ты что, спятил? — сказал провожатый. — Напьешься, застрянешь в горах.

— Не впервой нам лазить на крышу, — приободрившись, хвастал гонщик.

— На такую-то крышу навряд ли лазил, — возразил провожатый. Но хромой рассмеялся:

— Разве это высота! Плевал я на такие горки.

— Смотри, сам себя не заплюй, — бросил провожатый и зашагал вперед.

Всю дорогу меня удивляло, с какой необъяснимой легкостью идет наш проводник. В его походке было что-то от той грации, с которой двигались газели. Создавалось ощущение, что он не идет, а плывет в ясном утреннем воздухе, плывет безо всяких усилий и труда. Его уверенные, ловкие движения, неутомимость успокаивали и ободряли.

Большинство из нас уже не просто шло, а из последних сил ломилось вперед с мрачной одержимостью. Промокшие ноги так отчаянно мерзли, что приходилось стискивать зубы, чтобы не кричать от боли. В тот момент, когда, казалось, меня покидают последние силы, по цепочке передали команду: «Остановиться! Позавтракать!»

Мы сели на мерзлую землю под чахлыми карликовыми сосенками — от виноградников Каркассонна пришли в зону тундры. Здесь было холодно, неуютно, но красота гор была неповторима.

Жан Сурум протянул мне бутылку коньяку.

— Ваше здоровье, ребята! — сказал я и сделал большой глоток. Вместе с легким опьянением по телу разливался удивительно приятный жар. И занемевшие ноги немного отошли.

— Может, разжечь костер? — обратился бельгиец-автогонщик к провожатому. — У меня от холода зуб на зуб не попадает.

— С ума сошли! — проворчал Сурум.

И как будто в ответ в долине грянули выстрелы. Провожатый сказал:

— Они нас не заметили. Просто постреливают по ночам для острастки. А вот разложи мы костер, были бы тут как тут. И тогда опять ищи новый путь через горы.

— А что, бывали случаи, когда вас накрывали? — спросил Август.

— Сколько раз! — ответил провожатый. — Меня, конечно, поймать не так просто, а вот кое-кого из вашего брата... Многие уже высунули язык от усталости... А если б надо было бежать?

— Тяжела дороженька, — со вздохом молвил Пендрик, а Ян Церинь принялся стыдить его:

— Внизу ты был героем: все я, я, а теперь — тяжела дороженька.

— Ведь я вам про море рассказывал. В горах я впервые, — оправдывался Пендрик.

— Послушай, — вмешался Жан Сурум. — Ты пошел сюда по доброй воле. Тебя никто не заставлял. Но пока еще не поздно вернуться назад. В Испании тоже придется лазить по горам, да еще под пулями.

— Ладно, ладно, — проворчал Пендрик. — Что я такого сказал? Ну, заткните мне рот, что ли!

Я отошел в сторонку, залез на гранитную глыбу и любовался горами. Занималось утро. Заря разлилась на полнеба. Вершины гор в белой пелене снегов заметно посветлели. Синеватые тени на снегу навевали воспоминания о зимнем утре далекой родины. А в долинах еще таился сумрак, кое-где прикрытый слоем бело-голубых тучек. Над ними все еще плавало похожее на голубя облако. Только теперь оно скорее напоминало носорога, заплутавшего в узком ущелье. Все вокруг, насколько хватал глаз, было выкрашено в четыре краски: белую, синюю, фиолетовую и красную. Но эти тона постоянно менялись, словно какой-то невидимый художник, недовольный своим творением, все время менял и накладывал новые мазки, стараясь найти единственное, неповторимое сочетание. Кругом стояла тишина. И если бы под нами не ревел горный поток, можно было подумать, что мы на краю света, где кончается жизнь и начинается белое, леденящее царство смерти. Вернусь ли я когда-нибудь снова сюда? Увижу ли снова этот суровый, но до слез прекрасный рассвет в Пиренеях?

— Анатол! — окликнул меня Сурум.

Я спрыгнул с гранита и занял место в строю. Мы продолжали путь. Чахлые сосенки остались позади, начинался крутой подъем. Глядя на него снизу, казалось, что это последний подъем, что за ним дорога пойдет вниз, в долину. И эта надежда, подкрепленная довольно продолжительным отдыхом, приободряла и подстегивала утомленных людей. Теперь уже никто не жаловался. Молча, сосредоточенно, отрывисто и часто дыша, люди карабкались вверх по склону. Земля была мерзлая, местами белели пятна снега. Наверное, и днем солнце не согревало этот крутой, обращенный на