Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива
Теперь мы шли крупным каменистым склоном. Август карманным фонариком освещал тропинку. По ней мы спустились в долину и подошли к большому крестьянскому дому. Во дворе была устроена кухня, просторные комнаты заставлены кроватями. Тяжелораненые были уже вывезены в госпитали, в медпункте оставалось всего лишь полдюжины поцарапанных пулями и легко контуженных испанцев. Они сидели вокруг очага, курили, балагурили. Один из них заковылял нам навстречу.
— Анатолио! Анатолио, вот здорово, что пришли нас навестить!
Это был командир испанской роты Хоакин Пенья.
— Хоакин, почему ты здесь, а не в госпитале? — спросил я. — У тебя серьезная рана.
Пенья, улыбаясь, смотрел мне в глаза.
— Рана надежно перевязана. Завтра поползу обратно. Сейчас некогда залечивать, друг. Сейчас надо бить фашистов, не то они нас побьют.
— Побывали мы с тобой, Хоакин, в переделке, — сказал я.
— Еще в какой, Анатолио! — весело ответил он. — Но мы не растерялись. И хорошо, иначе бы нам несдобровать...
Мы подсели к очагу, скрутили цигарки. Разговор коснулся международных событий. Один испанец спросил наше мнение о присоединении Италии к антикоминтерновскому пакту — не начнут ли теперь гитлеровская Германия и фашистская Италия прямую интервенцию в Испании?
— Вполне возможно, — отозвался Ян Церинь, постоянно читавший газеты. — Гитлер и Муссолини намерены зажать в тиски Францию. Отчасти это им уже удалось, а с победой генерала Франко удастся вполне. А уж тут они ни перед чем не остановятся.
— Но неужели французское правительство ничего не видит, ничего не понимает? — удивился Пенья.
— Если б видело и понимало, то открыло бы границу и дало нам возможность закупить оружие, — сказал я.
— И помогло бы республике продовольствием, — добавил Ян Церинь. — Но нет — не хотят. Ждут не дождутся, когда фашисты задушат нас. А Соединенные Штаты и Англия поддерживают такую политику.
— Англия! — вмешался Дик, с наслаждением пуская пышное облако дыма. — Англия — это лондонская девка, которая свою честь утопила в Темзе и готова переспать с любым бандитом, лишь бы у него деньги звенели в кармане. Вы слышали, к генералу Франко прибыл представитель английского правительства. И это они называют невмешательством!
— Какое там невмешательство! — воскликнул Пенья. — Почему они позволяют лезть в дела Испании итальянцам и немцам? Почему позволяют фюреру и дуче перебрасывать к Франко кадровые части? Почему позволяют блокировать побережье республики? Почему?
— А потому, что ворон ворону глаз не выклюет, — заметил Август. — Чему тут удивляться? Французская буржуазия всегда предавала интересы своего народа.
— Но куда же смотрят французские социалисты? Ведь они же входят в правительство, — возмущался один из испанцев. — Я сам социалист. И мне стыдно за французских собратьев.
— Нам всем стыдно, — сказал Ян Церинь. — В Германии социалисты помогли пробраться к власти Гитлеру, в Италии они расчистили путь Муссолини, у нас в Латвии — Ульманису. И в Испании, если бы социалисты в начале войны действовали более решительно, поверьте мне, война бы давно закончилась победой республики.
— Неужели? — переспросил испанец-социалист.
— Конечно! — поддержал Пенья. — Правительство прошляпило момент, дало фашистам собраться с силами. Народ сражался, а правительство сидело сложа руки. И тут началась итало-германская интервенция...
— Будь они прокляты! — крикнул испанец и, с горячностью южанина вытащив из кармана членский билет социалистической партии, швырнул его в тлеющие угли. Вспыхнул желтоватый огонек, картон свернулся в жалкий комочек и скоро превратился в пепел. Испанец поднялся и преувеличенно торжественно произнес: — Пускай горит! Это горит мое прошлое. Не знаю, членом какой партии стану, но социалистической уже никогда...
— Ну, зачем же так, — виновато произнес Ян Церинь.
— Так надо! — отрезал испанец. — Я давно смотрю и удивляюсь на руководство нашей партии. Меж собой дерутся так, что пух летит, а когда с врагом надо сразиться, тут у них руки опускаются. Давно хотел это сделать, да все не мог решиться. Так надо, товарищи. И ты тут ни при чем, — продолжал он, обращаясь к Цериню. — Если мы хотим победы, значит, нужно объединиться с коммунистами. А нет, так лучше я пойду за Хосе Диасом и Пасионарией, чем за этими карьеристами, капитулянтами.
— Правильно! — поддержал его Пенья. — Вот тебе моя рука, друг!
Мы распростились и отправились искать Мануэля Зоро и Пендрика. Нашли их в небольшой комнатке. На столе горела коптилка, рядом стояла бутыль с вином. Беспокойное пламя бросало на стены тени. И тот и другой успели захмелеть, но виду не показывали.
— Опять с контролем! — ехидно заметил Мануэль Зоро, протягивая мне руку.
— И сегодня будем акты составлять о покойниках, — пошутил я.
— На этот раз о козлятах, — ответил Зоро.
— Каких козлятах?
— Присаживайтесь, — сказал Зоро, придвигая стулья. — Мы справляем поминки.
Пендрик сидел, понуро свесив голову, глядя в одну точку.
— Так в чем же дело? — вмешался Август. — Пендрик, объясни!
— Да ни в чем, — отозвался Пендрик. — Все мое хозяйство перешло к фашистам.
— Что, что перешло к фашистам? — спросил я.
— Козленок, — коротко ответил Пендрик.
Мы смеялись от души, а Пендрик обиделся:
— Чего смеетесь? Для новогоднего жаркого припас двух козлят, а как стали отступать, потерялись. Потом целый день их разыскивал — как сквозь землю провалились. Наверное, к фашистам перешли.
— Значит, плохо проводил политвоспитание.
— Так сколько же в конце концов пропало? Один козленок или два?
— На штуки — два, на вес — один. Они были маленькие.
— Значит, два?
— Два, — признался Пендрик. — И один поросенок.
— И поросенок? — воскликнул Август Саука. — Что же ты нам не дал? Давно бы с ними расправились.
— Да ты что, оглох, Август? — рассердился Пендрик. — Я же говорю: берег для новогоднего жаркого. Скоро Новый год, хотел сделать вам сюрприз.
— Хорошенький сюрприз, — съязвил я.
Пендрик бросил на меня умоляющий взгляд.
— Анатол, будь другом, не рассказывай комиссару. Я ведь на казенные деньги купил козлят и поросеночка. Кто мог подумать, что они удерут!
— Но как это случилось? — спросил я, стараясь быть серьезным, хотя меня подмывало рассмеяться.
— Как, как... — недовольно проворчал