Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

Поезд стоял довольно долго в Альмансе, и мы с Борисом отправились взглянуть на старые места. Монастырь, как и раньше, был занят интернационалистами, а на городской площади вместо наших допотопных пушек стояли современные гаубицы. Заодно зашли в магазин и купили высокие офицерские сапоги на шнурках — изделие местной фабрики. Сапоги блестели, точно лакированные, и плотно облегали икры.

— Ты в них похож на цаплю, — оглядев меня, сказал Борис.

Я не остался в долгу:

— А ты на индюка.

Но, конечно, в них мы выглядели куда лучше, чем в своих фронтовых опорках, и, проходя мимо окон швейной мастерской, ощутили на себе женские взгляды.

— Замечаешь, как стали заглядываться на нас? — весело сказал я Борису.

— Да не на нас, на сапоги, — отозвался Борис.

В Валенсии мы остановились в отеле «Европа». Он находился вблизи главного городского вокзала и был отведен для интернационалистов и других иностранцев. Нам дали номер с ванной, спальней и кабинетом на пятом этаже, откуда открывался чудесный вид на город. Необъятные кровати были застланы алым шелком, а пухлые подушки напоминали надувшихся глухарей на току.

— Как мы будем спать на таком роскошном ложе? — сокрушенно покачал головой Борис. Бесшумно ступая по мягким коврам, он прошел в кабинет и сел в большое кожаное кресло, скорее похожее на трон. — Что-то невероятное! Сюда ты спокойно можешь приглашать свою Роситу. Ей понравится.

— Если не возражаешь, мы так и сделаем.

Борис усмехнулся.

— При чем тут я? Вам лучше встретиться наедине. И что ты вечно тянешь меня к своим красоткам!

— Ну и не надо, справлюсь один, — отшутился я.

— Вот это мужской разговор. Пока буду разыскивать Сурума, ты полюбезничай с Роситой. А вечером увидимся в гостинице.

Так и решили. Приняв холодный душ, позавтракав, мы расстались. Борис отправился на поиски Жана Сурума, а я — на вокзал.

Улицы были полны народу. В ясном небе ослепительно сверкало солнце, с залива тянуло теплым ветерком. Хорошо, я догадался оставить в отеле свой плащ. Росита была права: солнце Валенсии, веселый говор толпы ослепили и покорили меня с первых минут.

Дождавшись пригородной электрички, я сел в открытый двухэтажный вагон. В таких вагонах, наверное, хорошо ездить летом, но и теперь было приятно сидеть наверху и в просторные, открытые проемы любоваться стройными пальмами, поднимавшими свои опахала над крышами домов, огородами, вечнозелеными садами лимонных и апельсинных деревьев, сверкавших на солнце.

Пригороды Валенсии, отделенные друг от друга садами, полями риса, тянулись на десятки километров. К ним шли великолепные шоссе, трамвайные линии, железнодорожные ветки, так что сразу было трудно сказать, где кончается город и где начинается деревня. Росита Альварес жила в Карлете, километрах в тридцати от центра города, и я все время следил за остановками, опасаясь проехать. В этот послеполуденный час в вагоне было свободно, к тому же большинство пассажиров, в основном женщины, предпочитали ехать внизу — почти у каждой была тяжелая поклажа. На втором этаже ехала ватага франтовато одетых милиционеров, с автоматами за плечами и кожаными флягами у пояса. Всю дорогу они шумели, горланили песни, курили и пили вино. Заметив, что я в одиночестве, пригласили и меня в свою компанию.

— Эй, товарищ, чего грустишь? Иди к нам.

Отказаться было неудобно, я подошел. Узнав, что я интербригадовец, они стали наперебой предлагать свои фляги, так что пришлось отпить по глотку из каждой. Потом, несмотря на протесты, наполнили мои карманы жареными орехами и солеными оливами.

— Карлет далеко? — спросил я.

— О, до Карлета еще порядочно, — ответил один. — Если не секрет, едете к своей возлюбленной?

— Да, — ответил я весело, — к возлюбленной.

— Самые красивые испанки живут в Валенсии, — сказал другой. — Женитесь, товарищ, и оставайтесь у нас.

— Сначала надо разбить фашистов, — сказал я.

— За этим дело не станет! — воскликнул третий. — Теруэль уже в наших руках. Давайте выпьем за героев Теруэля!

Снова пришлось отпить по глотку из каждой фляги. Я скоро понял, что имею дело с типичными тыловыми крысами, очень смутно представлявшими себе положение на фронтах и трудности республики. Сравнительно легкая жизнь в тылу сделала этих людей беспечными, чтобы не сказать большего. А когда они стали похваляться своим геройством и на пальцах пересчитывать, сколько каждый из них застрелил шпионов и монахов, я вообще пожалел, что связался с ними. И чего этих лоботрясов не гонят на фронт, думал я. Посидели бы денек в окопах лицом к лицу со смертью, с них бы разом слетело глупое чванство и показная удаль.

Поезд остановился на станции Карлет, я вышел на перрон. Милиционеры шумно прощались со мной, один из них кинул мне из окна свою флягу с вином, но я забросил ее обратно и пошел разыскивать дом Роситы Альварес.

После долгих блужданий и расспросов я нашел его на окраине городка, у реки Магро. Дверь открыла служанка и, узнав, к кому я пришел, провела меня в сад. Под прекрасным апельсинным деревом я увидел Роситу. На плече у нее висела продолговатая корзинка, полная золотисто-алых плодов. Росита была вся в черном, как монашка. Длинная юбка была подобрана к поясу, из-под нее выглядывали красивые смуглые ноги. В одной руке она держала садовые ножницы, другой тянулась к апельсину, срезала его и бережно клала в корзинку. Полюбовавшись немного, я слегка кашлянул. Увидев меня, Росита смутилась, спустила на землю корзинку, оправила юбку и, как птичка, спорхнула с лестницы.

— Анатолио, простите... Я не ждала вас...

— В таком случае я должен просить прощения, — сказал я. — Я оторвал вас от работы.

— Нет, что вы, совсем не потому, Анатолио. Но как я выгляжу...

— Вы чудесно выглядите. Можно вам помочь?

— Это последние апельсины, — сказала она, — я и сама их успею собрать. Просто нечем было заняться. Пойдемте в дом. Хотя нет, побудьте здесь, я переоденусь. Извините, что встретила вас в таком виде.

— Не надо,