Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

— Нет, нет, Анатолио, пойду переоденусь. Подождите меня в комнате или в саду, как вам угодно.

— Лучше в саду.

— Хорошо, — сказала она и скрылась за дверью.

Оставшись один, я присел на каменную скамью и огляделся. Свежевыбеленный двухэтажный дом в густом саду цитрусов купался, как лебедь в зеленом пруду. Сад был окружен каменной оградой, маленькая калитка вела в огороды на берегу Магро. Вокруг росли низкие пальмы, серебристо-зеленые агавы, колючие кактусы и розы, очень много роз. «Летом, когда они цветут, здесь должно быть удивительно красиво», — подумал я. Но теперь была зима, кусты роз, смоковницы, персиковые деревья стояли оголенные. И это, пожалуй, была единственная примета зимы в этот теплый, солнечный январский день.

Открылась дверь, на пороге появилась Росита. Она успела переодеться и уложить темные блестящие волосы.

— А мама меня отругала, — сказала она весело, — за то, что оставила гостя в саду.

— Мне тут было очень хорошо.

— Мама занимается обедом, — продолжала она. — Скоро из Валенсии вернется отец. А пока, если хотите, покажу вам наши окрестности.

— Конечно, Росита. Идемте.

Мы спустились к берегу Магро, прошли по течению до моста, потом по насыпи железной дороги — в сторону Карлета. Над неоглядными садами на горизонте вздымалась зубчатая горная цепь.

— А это что за горы? — спросил я.

— Мы когда-нибудь туда сходим, — сказала Росита так, словно я приехал на целый месяц. — Очень красивое место. Дорога туда идет через сады и рисовые поля. А когда рис бывает залит, кажется, будто плывешь по воде.

Мы вошли в Карлет. Я предложил посидеть в кафе, но Росита отказалась.

— Давайте лучше погуляем, — сказала она. — Вон, видите, пустырь. Там раньше стояла церковь. Но священник оказался предателем. И церковь сломали. Наехало много крестьян на ослах, и верующие и неверующие, снесли ее, а камни разбросали по берегам Магро, чтобы в голову никому не пришло снова поставить здесь церковь. А площадь назвали площадью Ленина.

— Но зачем же сломали церковь? — спросил я.

Росита удивленно посмотрела на меня.

— Но ведь священник ее оказался предателем!

— Помещение всегда бы пригодилось. Повсюду столько беженцев, которым жить негде.

Росита тряхнула своей пышной прической.

— Но крестьяне решили ее снести. Мой отец говорит, что в Испании многие верят в бога, но таких, кто верит в церковь, совсем мало. И потому ее снесли...

— А вообще много церквей снесли? — спросил я.

— Вроде нет, — ответила Росита. — В соседнем городке их превратили в рестораны.

— А верующие тоже их посещают?

— Конечно! Не все ли равно, где помещается ресторан? В одной церкви вместо створчатых дверей поставили вращающиеся. И люди ходят, пьют и веселятся. К этому все давно привыкли.

В устах Роситы, воспитанницы монастыря, все это звучало несколько странно, и я не смог удержаться от смеха. Она серьезно посмотрела на меня и спросила обиженно:

— Почему вы смеетесь?

— В Валенсии, наверное, много анархистов, троцкистов.

— Тут всяких хватает.

— Этим молодчикам на все наплевать. А ведь по ту сторону фронта живет много верующих, они еще не поняли, что церковь — враг республики, и разрушение церквей фашисты используют для своей пропаганды.

— Возможно, — ответила Росита. — Отец мой тоже так считает. Но что делать? Это все происходит само по себе, самотеком.

— Вот и плохо, — продолжал я. — Если б эти церкви превратили в общежития для беженцев, никто бы слова не сказал. Или в клубы...

— Многие церкви стоят как стояли. Например, в Валенсии. Но те другое дело — архитектурные памятники. А эта старая развалина...

— А куда же девались священники?

— Одного анархисты поставили к стенке. Другие сбежали к фашистам. Я слышала, в Валенсии открыли одну церковь, да никак священника не найдут. Обещали прислать из Мадрида. И что самое удивительное, сами коммунисты предложили открыть церковь!

— В этом нет ничего удивительного, — сказал я. — Коммунисты рассуждают здраво. Они хотят выбить из рук фашистов пропагандистский козырь, который им дали анархисты своим преследованием церкви.

— А вы коммунист? — спросила Росита.

Я подумал.

— Я антифашист.

— Мой отец тоже не коммунист, — сказала Росита. — Он левый республиканец. Раньше был правый, теперь — левый. — Она произнесла это с легкой иронией. — А если война затянется, — продолжала она, — отец успеет стать коммунистом. Он уже теперь защищает чаще коммунистов, чем своих республиканцев. И говорит точь-в-точь как вы: «Коммунисты рассуждают здраво».

— В таком случае, и ваш отец рассуждает здраво, — весело сказал я.

— Да, — серьезно ответила Росита. — Если бы не мама, он давно бы записался в коммунисты. Мама боится, что коммунисты отнимут наш дом.

— На что им ваш дом?

— Не знаю. Но мама боится. Мне, конечно, все равно, где жить. Я бы с бо́льшим удовольствием жила в центре города, чем здесь. Но мама... Здесь каждое деревце, каждый цветок посажены ее руками. Ей даже страшно подумать, что все это можно потерять. Я вполне ее понимаю.

— Я тоже, — сказал я. — Но ведь ваш отец не бог весть какой землевладелец. Он живет профессурой, и мне кажется, ваша мать напрасно беспокоится.

Росита усмехнулась.

— Опять вы говорите, как отец. Но маму не так-то легко разубедить.

Мы снова вышли на берег Магро и повернули обратно к дому.

— Идемте скорее, — сказала Росита. — Наверное, нас ждут.

Нас действительно ждали. Отец вышел в сад, а мать стояла в дверях. Росита познакомила нас. Они величали меня сеньором, я отвечал им тем же. Сеньор Альварес был сухощав, среднего роста, лет пятидесяти, с густой короткой бородой. Его супруга была лет на десять моложе, располневшая, но еще красивая и крепкая женщина. «Вот такой же будет Росита в сорок лет», — думал я, наблюдая за обеими и находя их удивительно похожими.

За обедом мне пришлось со всеми подробностями рассказать, откуда я, как и давно ли попал в Испанию, нравятся ли мне испанцы и прочее. Хозяева как будто остались довольны моими ответами, и скоро мы беседовали как добрые старые знакомые.

В ожидании послеобеденного кофе сеньор Альварес закурил старую