Четыре брата - Леонид Егорович Оболенский

Жили-были четыре брата.

Старшего звали по-уличному Муравьем и он считался самым умным: делишки свои ловко обделывал, других не жалел и всего больше на свете уважал свою мошну. Часто он говорил: «Мошна полна, значит и я покоен, а там хоть трава не расти! На мой век хватит».

Второй брат звался по-уличному Мотылем и тоже считался умным, хотя он не столько о мошне своей заботился, сколько о почете: все бы ему с людьми знатными да богатыми водиться — с старшиною, писарем, урядником, а не то так даже и с соседним помещиком: три дня будет у него пороги обивать, спину вывихнет поклонами, а уже добьется до того, что помещик к нему в кумовья идет или в праздник из церкви заедет хлеба-соли отведать. Назовет Мотыль именитых гостей да так перед ними и ходит задом и передом, так и расстилается, и речи медовые разводит. Все ему хотелось, чтобы о нем все говорили, все ему удивлялись: «и какой, мол, он богатый, и какое ему от всех уважение, одно слово молодец!» Когда мальчишкой был и ходил в школу, он из кожи лез, чтобы учитель похвалил; попал потом в солдаты: из кожи лез перед начальством отличиться. И сколько он из-за этого турок на тот свет отправил! Сколько турецких жен и детей оставил без мужей и отцов, а турецких матерей без сынов — и счету нет, если верить его рассказам! Зато «Георгия» имел.

Третьего брата умным не считали, зато сам себя он считал умнее всех. В деревне же его прозвали Разиней: он не заботился ни о деньгах, ни о почете, а только о своем спокойствии да еще чтобы сытым быть.

— Э, братцы! — говорил он старшим, — ну, чего вы всю жизнь бьетесь, как рыба об лед! И чего вы распинаетесь! Вот я: ни о мошне не думаю, ни о почете, а сыт и доволен; жена у меня гладкая да румяная, дети — ласковые! Работаем спрохвала, в праздник отдыхаем, ни в ком не нуждаемся, зато и не тужим ни о чем. У кого на работе песенки? У нас. У кого в праздник веселье? У нас. И ходим мы поперек себя шире! А все оттого, что нет у нас заботы! А вас, гляди, как подвело да высушило: словно на том свете нечистый на сковороде поджаривал.

— Толкуй там! — ответит, бывало, старший брат, Муравей: — а вот погоди, неурожай случится, али пожар, али скотина подохнет, ко мне же придешь кланяться! Да нет, брат, шалишь! Умей сам запасаться! Ни копейки не дам! Так и знай...

И задумается Разиня: «А что, Господи оборони, ежели да вправду выпадет на меня разоренье? А? Не стать ли запасать?»

Да пока до дому дойдет и забудет. Зайдет иногда ко второму брату, Мотылю, и тот его отчитывает:

— Дурак ты, Разиня! Никакого тебе ни от кого почета! Погоди, понадобится какое дельце обделать, придешь ко мне кланяться, чтобы словечко замолвил! Да не заступлюсь, не надейся. Сам припасай людей на черный день. А у тебя все одно: «моя хата с краю!» Вот тебе покажут хату, как беда придет!

И опять задумается Разиня: «А что если и впрямь?!» А дойдет до дому и забудет.

Четвертый брат, по мнению всех, был совсем дурак оглашенный. Так его и звали «оглашенный», а не то так и просто «дурак». Он не только о деньгах или почете, а и о себе-то самом не думал! Работал он и день и ночь, а ходил оборванцем; зато в избе у него всегда чужой народ, и ест и пьет. И какой народ-то! Не то что у второго брата, Мотыля: у того все люди знатные, нужные, а «оглашенный» совсем и компанию глупую вел, от которой никакой пользы, кроме убытку: умрет ли в деревне вдовый мужик, после которого сироты останутся, дурак их сейчас к себе.

— Эй, — кричит, — жена! обмой их, накорми, приодень! А я им пойду избенку подопру, — завалилась совсем, — или там сенца покошу! Коровенка у них без корму целый день! и т. п.

А жена у него такая же дура была: и разрюмится над чужими ребятами:

— Ах, вы, желанные! ах, родимые! Да как же вы будете без отца, без матери! Ну, мы вас не бросим, не ревите! Чего реветь! У, дураки! Эй, Васька, Матрешка! — крикнет она своим детям, — затопляй печку, ставь чугун с водой! Будем их мыть!

И дети такие же дураки вышли: начнут стараться, а на ночь свои места на полатях уступят, и полушубки отдадут прикрыться, если время холодное: совсем целая семья дураков!

На сходах братья каждый тоже вел свою линию.

Старший норовил как бы кого обделать, чужую землю за ведро водки взять, купить за грош коровенку за недоимку. Второй брат, тот всегда орал до сипоты и распинался за тех, кто побогаче да посильнее, что бы они ни затеяли, кого бы ни задумали обидеть. Третий брат, Разиня, тот и на сходку никогда не ходил.

«Э! — скажет, — чего я там не видал! Моя хата с краю!»

Дурак, наоборот, часто бывал на сходках, особенно, если узнает, что кого-нибудь обидеть хотят: и никого так не жалел, как детей; больших не так жалел. А детей, может-быть, потому уж так сильно жалел, что свои были дети и любил он их больше всего на свете. На сходках он сперва тихо, жалостно таково спорит, а начнут на него сердиться или бранить за то, что не в свое дело лезет, он встанет на колени и просит, ради Христа, и в землю кланяется, и ничем его тогда не уймешь, разве силой выбросят на улицу; тогда он станет перед избой, перед окнами и все кланяется: крест с шеи снимет и показывает мужикам в избу. Если и этим не возьмет, он потом каждого обойдет на дому и все кланяется, все просит.

Раз дело было очень трудное, и не надеялся на себя дурак. Думал-думал и пошел к третьему брату — Разине: «Авось, мол если мы вдвоем просить будем, лучше нас послушают».

Пришел к Разине Дурак и стал уговаривать:

— Пойдем, Разиня! Там сирот обидеть хотят! Пойдем, попросим!

— Э, брат! — сказал Разиня, — не даром же