Четыре брата - Леонид Егорович Оболенский

очень красивой, рябоватой; звали ее Настасьей. А у Дурака, которого в то время еще звали все Петром, была уж на примете другая невеста, звали ее Марьей, с ней они раньше слюбились. Ну, только отец не захотел дать своего согласия жениться на той, а настоял, чтобы Петр женился на Настасье: она отцу была больше по мысли, потому что было у нее и приданого больше и родные были богаче и важнее. Петр против отцовской воли идти не мог, хотя в сердце затаил к Настасье сильную злобу; и до венца, и в церкви, когда их венчали, и потом, когда домой приехали, он даже ни разу не взглянул на нее: все ему Марья в уме представляется; думает он: «Каково ее теперь, как она теперь убивается, несчастная!» И чем больше он о том думал, тем больше злоба росла в его сердце на жену. После свадьбы отвели их в клеть. Настасья села на постель, а Петр стал у дверей, к ней спиной, и не смотрел на нее и ни слова не говорил. Она заплакала. Всю ночь он так простоял, а Настасья плакала до утра. Наутро пришли их будить, поздравлять, а они всю ночь и не ложились; и другую ночь также и и третью. Настасья в эти три ночи совсем высохла, да и Петр стал ночи чернее. И стали про Настасью худые слухи ходить по селу, стали думать люди, что она всему причиной, а она, как голубка чистая, и понять ничего не может: что с ней делается и что с Петром. И стал Петр просить у отца отпустить его на заработки в Крым, потому невтерпеж ему было в родной деревне оставаться: как встретится на улице с Марьей, да как взглянет она на него с укором, так под ним словно земля загорится и закружится, едва на ногах устоит. Отец не хотел его отпустить. Тогда Петр собрался без спросу и без паспорта, в, темную ночь, и ушел из деревни. Недели через две письмо от него пришло, чтобы паспорт ему выслали. «А если не вышлете, писал он, я и совсем пропаду» . И адрес был прописан в одном селе, в степи, где много старообрядцев живет. Отец выслал ему паспорт, и с тех пор Петр аккуратно ему деньги высылал и новый паспорт получал, и был он так в отсутствии четыре года. Да верно стосковался по родной деревне. Уж этого я доподлинно не знаю, а только вот что случилось: как-то весной, рано утром, один парень из деревни, где жила семья Петра, скородил в поле, версты за три от деревни; видит — идет человек с котомкой и палкой, вроде странника: весь в пыли, одежда как будто не такая, как носят в тех местах: свиты там носят черные, а он в белой, и шляпа высокая, хохлацкая брил, как называют хохлы, и шаровары широкие, как у хохла, и рубашка не на выпуск, а за шаровары заправлена; проходил мимо и поздоровался, шляпу снял. А парню курить захотелось, а серничков взять позабыл и кричит он страннику:

— Эй, милый человек, нет ли с тобой серничка?

— Есть, — говорит.

— Дай закурить.

— Изволь, — говорит, — Николай!

Николай удивился: человек незнакомый и, видимо, дальний, а по имени его называет.

— А ты почему же меня знаешь? — спрашивает.

— Да я, — говорит, — не одного тебя знаю, а и всю вашу деревню знаю. А как знаю — про то не скажу.

И присели они на канавке, парень стал курить и отдыхать, а странник не курил, а только расспрашивал: как и что нового в деревне? И жив ли тот-то и здоров ли тот? А под самый конец спрашивает про Марью: жива ли, мол? замуж не вышла ли?

Парень даже засмеялся.

— Замуж! — говорит, — эх, брат, у нее тут такая оказия приключилась, что и рассказывать-то страшно.

— Что такое?

— Да был тут парень непутевый у нас, Петром его звали! Сбил он ее, слюбились, а потом взял за себя другую, да и ту бросил и сбежал. А Марья после того стала у отца в город проситься. Отец не пустил, а потом, долго ли, коротко ли, начали бабы замечать, что Марья толстеет... Оставил, значит, ее Петр с подарком! И стал ее тут отец бить чуть не каждый день: страсть он старик своенравный. «Осрамила ты, говорит, мою голову!»

Рассказывает все это парень и не замечает, что у прохожего и руки и ноги затряслись, и едва он сидит, а лицо стало, как плат, белое. Да не смотрел на него парень, а только покуривал да поплевывал в другую сторону и стал дальше сказывать:

— Ну, прошло так, уж не знаю сколько, и вдруг девка пропала. Искали везде, и в волость заявляли, и становой приезжал: нету! А так месяц после того стало в сарае, в сене смердеть, и так сильно смердело, что на весь двор. Бросились в сене искать и нашли ребеночка мертвого, — почти на половину сгнил. Я его видел. Страсти Господни! Черный весь, раздулся! Мясо клочьями отваливается... Господи Иисусе Христе! Припомнить даже тяжко...

Парень долго молчал, все покуривая и поплевывая, а странник ни о чем не спрашивал и сидел, отвернувшись в другую сторону и только трясло его, словно в лихорадке. Даже парень заметил, обернулся к нему и спрашивает:

— Да ты болен, што ль?

— Волен, говорит, и опять замолчал.

— Ну, — продолжал парень, — через год только слух пришел, что Марья попалась без пачпорта где-то в городе и, значит, после того к нам ездили и становой и следователь, и наших в город таскали и осудили ее там, братец ты мой, в каторгу... за ребеночка, ей-богу!.. Вот ведь какой грех! Вот что Петр натворил.

Странник ничего больше не скрашивает, все смотрит в другую сторону. Парень стал подыматься.

— Ну, прощай, — говорит, — милый человек. Ты что же, зайдешь к нам в деревню-то?

— Зайду, — говорит тот, и говорит так глухо, едва расслушать можно, — я к вам и иду. Лекажи ты мне, — говорит, — что же Настасья? жена-то Петра? Жива, здорова?

— С ней тоже худо случилось! — говорит парень. — Спервоначала жили хорошо, ну, потом видит: муж не идет год, не идет другой; должно быть, не стерпела: позапрошлым летом мальчика родила... Старик-то, отец Петра,