Крошка Цорес - Андрей Донатович Синявский

Художественное оформление Андрея Бондаренко.

На переплете использован рисунок Марии Васильевны Розановой.

Предисловие Юрия Сапрыкина.

© Синявский А. Д., наследник.

© Сапрыкин Ю. Г., предисловие.

© Бондаренко А. Л., художественное оформление.

© ООО “Издательство АСТ”.

* * *

В середине 1950-х Андрею Синявскому зачем-то понадобился Абрам Терц. Эту потребность можно понять: автор работает в академическом институте и преподает в самых высших учебных заведениях – и при этом сочиняет прозу, никак не вписывающуюся в тогдашние каноны, а после смерти Сталина прошло всего ничего, и непонятно еще, какая погода за окном. Маска, за которой можно скрыть свои паспортные данные, в таких условиях – разумное средство самосохранения. Вопрос в том, зачем Андрею Синявскому, потомственному интеллигенту из бывших дворян, понадобился именно Абрам Терц – одесский карманник из блатной песни.

Это имя звучит как вызов – нечто беззаконное, маргинальное, пощечина общественному вкусу. Маска в этом случае и скрывает, и сдает с потрохами: Терц – нахал и наглец, нарушитель правопорядка. Тексты, опубликованные под этим псевдонимом (а прежде тайно переданные для публикации за границу) действительно довели автора до скамьи подсудимых и тюремного барака; но беззаконие Терца лежит не только в криминально-правоохранительной плоскости. Настоящий писатель, по Синявскому, – сам по себе беззаконная комета, нарушитель границ, а литература, как напишет Синявский в одной из поздних статей, это “по своей природе инакомыслие (в широком смысле слова) по отношению к господствующей точке зрения на вещи”. Литератор по определению отщепенец, изгой, не наш — и блатная одесская кличка дорисовывает этот портрет.

“У меня с советской властью стилистические разногласия” – фраза Синявского стала крылатой, едва ли не заезженной. Поскольку сказаны эти слова после ареста, лагеря и эмиграции, можно предположить, что для Синявского в этой формуле нет презрительной позы (каковая часто возникает у повторяющих эту фразу) – дескать, “я выше этого”. Скорее это, опять же, вызов: автор осознанно “избегает статуса жертвы”, как сформулировал Бродский. На их стороне подвалы, на их стороне могилы, против них беззаконное слово бессильно, но его материя легка и летуча, оно сделано из другого вещества, нежели проволока, подвал, приговор, протокол – или официальная, разрешенная словесность. Один из самых известных текстов, вышедших из-под пера Абрама Терца, называется “Что такое социалистический реализм” и посвящен не только описанию довлеющего стиля, но и способам ухода от него: “Я возлагаю надежду на искусство фантасмагорическое, с гипотезами вместо цели и гротеском взамен бытописания. Оно наиболее полно отвечает духу современности. Пусть утрированные образы Гофмана, Достоевского, Гойи, Шагала… научат нас, как быть правдивыми с помощью нелепой фантазии”.

“Абрам Терц – это литературная маска, выражающая важную сторону моего «я»”, – говорил Синявский в интервью американскому слависту Джону Глэду, и видимо, в этой маске и вправду есть что-то личное. Терц – это лукавая тень Синявского, чертик, выскакивающий из-за его плеча: он шут, он арлекин, он просто смех, он прячет себя в тексте, ходит по нему, как по проволоке. Один из рассказов Терца так и называется – “В цирке”, и в нем автор время от времени перескакивает с третьего лица на первое, начинает говорить от “я”: “И вот одним взмахом руки я делаю чудо: толстая пачка денег перелетает, как птица, по воздуху и располагается у меня под рубахой. «Деньги ваши – стали наши», – как поется в песне, и в этом сказочном превращении – весь фокус”. В рассказах Терца много превращений, преображений, быстрой смены ролей: иногда невозможно отгадать, жив персонаж или мертв, человек он или неведома зверушка. Фантасмагория, гротеск, нелепица – Синявский-Терц сам себя вписывает в почтенную гоголевско-гофмановскую традицию, жонглируя в текстах соответствующими цитатами; дополнительный пласт ирреальности возникает, когда автор сам выходит из-за кулис – и оказывается, что страдания Крошки Цореса лишь его, автора, полуночный бред, а взгляд то ли соглядатая, то ли Бога, следящего за персонажами рассказа “Ты и я” (одного из них зовут Николай Васильевич), принадлежит человеку, пишущему этот рассказ.

Любопытно, что во время судебного процесса – по обвинению в антисоветской агитации и пропаганде – Синявскому ставят в вину и эту его манеру: гротеск, иронию, “двойное кодирование”. Зоя Кедрина, общественный обвинитель на процессе Синявского-Даниэля, пишет в “Литературной газете”: “Из-за нарочитой запутанности изложения и нагромождения всевозможных иносказаний иной раз начинает казаться, будто перед вами бессвязное бормотание”. Сторона защиты вынуждена излагать азы: писатель и правозащитник Лев Копелев пишет письмо-объяснение, что такое гротеск, со ссылками на Гегеля, Бахтина и Советскую Литературную Энциклопедию: “Характерные особенности гротеска затрудняют его восприятие и даже вызывают антипатию, вполне естественную у читателей, воспитанных в иных литературных традициях. Но это никак не может обосновать уголовного преследования по политическим обвинениям”. Суд не принимает это во внимание, летучее увертливое слово Терца не вписывается в свинцовую логику приговора и протокола.

Летучесть, увертливость, даже вертлявость – эти черты Синявский-Терц придает и “нашему всему”, то бишь герою книги “Прогулки с Пушкиным”. “Легкость – вот первое, что мы выносим из его произведений в виде самого общего и мгновенного чувства. Легкость в отношении к жизни была основой миросозерцания Пушкина, чертой характера и биографии. Легкость в стихе стала условием творчества с первых его шагов”. Когда Синявский-Терц говорит о “небрежной эскизности”, “мелькании по верхам”, “болтовне”, свойственной “Евгению Онегину”, – кажется, что он говорит и о своих текстах. Ни одно определение не исчерпывает Пушкина полностью, он летает поверх любых барьеров – и маска Терца позволяет Синявскому добиваться того же: даже предельно серьезный Терц, рассуждающий о Боге и смерти в “Мыслях врасплох”, в этой серьезности неуловимо игрив. В конце концов, автору скучно и тесно быть всегда одним и тем же, неустранимая свобода влечет его за собственные пределы; подобно Создателю, он творит нечто из ничего, и в этом сказочном превращении – весь фокус.

Я родился и воспитался вполне нормальным ребенком. Правда, мать, укачивая меня в невероятно скрипучей кроватке, говаривала не однажды: “спи, спи, горе мое!..” И старалась заглушить скрипом стоны полусумасшедшей старухи-алкоголички Полины Михайловны Глинки, долго и тяжело умиравшей за нашей коммунальной стеной. У Полины Михайловны уже были пролежни, и братья Кузнецовы, зарясь