Избранное - Николай Иванович Наумов

— А уж так, должно полагать, без основания.　

— Гляди ж, какая притча-то, а-а… Ну, да оно, чего говорить, не с тобой первым это случается, В экой сутолоке жить, как здесь, не всегда от блазни-то остережёшься, — с участием говорит Иван Матвеич, покачивая головою. — Чего же, доверенного, поди, ждёшь, а?　

— Поджидаю,　

— Хозяин-то кормит ли тебя?　

— Кормит пока.　

— И то слава Богу. Как не скажешь, што свет не без добрых людей. Ты ведь, ровно, у Харитона стоишь на фатере-то? Ну, Харитон — мужик исправный, совестливый, и до вашего брата теперича жалостливый… Вот она, гулянка-то, до чего, говорю, доводит, а?.. Где бы теперича, на мой ум, коли заробил деньгу, послал господь экое счастье, и пошёл бы себе степенным образом домой, зажмурив бы очи от всякого соблазна, а вы, вишь, какой народец!.. До вина-то допахаетесь, прости　господи, так душу, энто, рады утопить в нём… О-ох, горе, коли ума-то в голове нет, горе! Чего это у тебя в руках-то? — как бы только теперь увидев висевшие у него на руке вещи, спрашивает Иван Матвеич.　

— Наряды-то свои принёс к твоей милости, купи!.. Тебе-то они сгодятся, а уж нам, брат, видать, не струна форсить-то в них, — со вздохом отвечает рабочий.　

— А на что же их мне-то… посуди…ну, на што?　

— Всё ж куда ни на есть ткнёшь, поди.　

— Ох, ты господи, господи! И што вы за народ! Серце-то изболит ведь, глядя на вас, ей-богу… Это, теперича кабы при уме-то как бы жить-то надоть нашему брату, а-а? Красоваться! А мы всё гневим Господа… Господь о нас печётся, счастье нам шлёт, а мы оное, как блудные дети, зарываем в землю… А-а-ах, не глядел бы из вас! — отвернувшись в сторону, заключает Иван Матвеич. — Кажи, не то, чего тут у тебя, посмотрю…　

Рабочий молча кладёт на прилавок алую или синюю шёлковую рубаху, обшитую позументом, плисовую безрукавку или поддёвку, шаровары, иногда шёлковую шаль или шляпу. Молча качая головой, осматривает Иван Матвеич все эти вещи к свету, по нескольку раз выворачивая и переворачивая их. Зоркий глаз его видит каждое пятно, да трудно, впрочем, и не заметить этих пятен от свиного и гусиного жира, этих дыр и висящих клочков, вырванных во время дружеских объятий или в какой-нибудь свалке.　

— Какие ведь вещи были, а! — соболезнуя, говорит как бы про себя Иван Матвеич. — Што на подбор одна к другой… Мне за безрукавку в позапрошлом году Хрисанфий Яковлич, Шушляевский доверенный, двадцать рублёв давал, да наступал, что с ножом к горлу: продай! Не взял, на трёх рублях разошлись, и дурак! Теперя што получилось, хе… плис-то ведь какой! Чище иного бархата, а-а-ах а-а-ах! — вздыхая и точно оплакивая безрукавку, протягивает Иван Матвеич. — Ну и люди же вы! Вам и носить экие вещи! Другому бы человеку коли экая-то вещь бы попала, так износу бы ей не было… Кабы с бережью-то да в аккурат, так рази бы сын али внучек доносил бы… А ты… Хе… хе… гляди-ка, двух недель нет, а как устряпал её, а? Собирай своё добро да неси его со Христом домой! — сурово-соболезнующим тоном заключил Иван Матвеич.　

— Милый, куда ж мне теперя с ним, посуди!..　

— А мне-то куды ж их девать… ну, научи!　

— Всё ж куда ни на есть ткнёшь, говорю.　

— Чудной! Да куды ж ты ткнёшь рвань-то экую? На половик разве; да и то путная баба не постелет, потому зазор возьмёт от одних этих пятен. Возьми, говорит; а спроси, куда мне с ними деться — и сам не знает. Возьми!.. Ну, ладно, говорю, хорошо; снисходя будто к твоей нищей доле, возьму я всю энту рвань… Што ж, ты даром отдаёшь её мне а-а?　

— Эх, Иван Матвеич, горе-то моё…　

— Горе… хе… хе… а кто причинен в эфтом горе-то, а? скажи-ка?　

— Оно, чего говорить…　

— И молчи, и рта касательно этого не разевай!.. Горе!.. У меня всегда душа повернётся, коли и увижу горе, какое Господь на человека, испытуя его, послал: или пожаром его сокрушил, скотинка выпала, на работе убился, а либо што… А разве ты можешь на творца многомилостивого хулу слать! Не давал тебе Господь счастья, а?.. Ты сам его втуне презирал, по кабакам расточил с блудницами, а?.. И ты можешь теперича говорить, что горе убило тебя. Срамник ты, вот что… Неси… я вот и глядеть-то не могу на экую мерзость… Ты, может, об эту безрукавку всякую нечисть обтирал, а тут исшо руки об неё пачкай, тьфу-у…　

— О-ох, господи… господи… — со вздохом говорит рабочий, уныло поводя глазами по сторонам.　

— Ведь вот ты принёс вещи ко мне, — снова начинает после минутной паузы Иван Матвеич, — дескать, Иван Матвеич купит, выручит из нужды… А спроси тебя — на што тебе деньги, а-а?..　

— На што… — с грустной улыбкой повторяет рабочий.　

— Ну… на што?　

— Петровки теперь, што ль… аль, думаешь, я не зябну в энтом-то решете? — указав на дырявый зипун, отвечает он.　

— А ты, ровно, помнится, и тулуп покупал…　

— Покупал…　

— Где ж он у тебя, тулуп-то?　

— Где… Уж чего об энтом теперя вспоминать, чего покупал, аль не покупал, — с досадой отвечает рабочий.　

— А-а, и вспоминать, хе!.. В те поры, стало быть, полагал, что день близенек… хе… хе-е-е!.. Ведь уж, чай, поди, у тебя и робята где ни на есть водятся, а ведь сколько ты лёгок умом-то, погляжу… Ну, какой бы теперича завет мог ты своему детищу положить, а-а?.. О-ох, люди, люди! — со вздохом качая головой, произнёс Иван Матвеич. — Неуж ты полагаешь в самом деле, што я те за экую рвань такую плату положу, што ты тулуп купишь, а-а?..　

— Хошь бы из милости-то, говорю, ты мне десять рублёв дал, а там бы што ни што…　

— Де-е-е-сять?.. Не мало ль запросил, — одумайся-ко… Десять, хе-хе-е… Ну-ко, того уж, Пётр Максимыч, возьми-к, время-то тебе досужее теперь, походи-ко с ним… вон хоть к Миките Онуфричу сходи, аль Кузьме Терентьичу покажь… Может, они и подороже у тебя купят,