Повести Варшавского - Сергей Викторович Мартьянов

– Это украшения твоей мамы, – догадалась Жанна.

– Да, это очень дорогие украшения. Дорогие для меня. Они были на маме в день гибели. Я отмывал их от крови.

«Насколько удобно носить вещи убитой женщины, другой жены отца?» – Жанна вздрогнула и моментально успокоилась: если брат-мусульманин подарил, значит, так можно. Она встала и прошла к зеркалу. Всё легло как надо, пришлось в тон коже и волосам. Золото и камни проявили национальные корни.

– Я похожа на арабку?

– Да, – сказал Ильфат. – Вахид, сфотографируй нас.

– А теперь меня с Вахидом, – попросила Ильфата Жанна.

Тут подоспел официант и сфотографировал всех вместе.

Во время ужина Жанна выяснила ряд непонятных вещей. Они – алавиты. Арабы не считают их арабами, а мусульмане – мусульманами. Алавиты – это секта суфиев-шиитов. Далее она совсем запуталась. Ильфат сказал, что они отрицают веру алавитов и все другие религии и что он с Вахидом – социалисты! За это убили отца. Жанна запомнила: отца убили за то, что был настоящим социалистом и атеистом.

– Убивать, это как, легко? – спросила Жанна.

– Это работа, опасная работа, – пояснил Ильфат. – С этой работой справляются женщины и дети. Женские батальоны есть у курдов, и в сирийской армии есть женщины. Убийство людей – мирных и военных – это средство достижения экономических результатов. Война идет за воду, нефть и газ в интересах империй и собственников. Мы, социалисты, против капитализма, национализма и веры в бога.

– Ты веришь в бога? – спросил её Вахид.

– Нет, – призналась Жанна.

– И мы нет. Не надо думать так. Мы из Сирии, арабы из Сирии, значит, мы – мусульмане. Мы против веры. В Сирии любой правоверный может убить меня, может убить Ильфата. Для них мы неверные.

От этих слов Жанне стало грустно. Золотой мерседес потускнел и погрузился в песок. Она потрогала украшение на груди и камни на браслете:

– Парни, мне нужен напарник, водитель на машину в Яндекс-доставку. Вчера я потеряла напарника и мужа. Федя случайно погиб в ДТП. Звонил его отец. Завтра в двенадцать будет прощание. Там буду я и мама. Вы умеете водить машину?

Похороны у Жанны начались с препираний. Мама настаивала на чёрном платке, потому что будет отпевание! А она считала, что достаточно чёрной шапочки. Мама напомнила, будет брат, поэтому нужен платок! До Жанны не сразу дошло, но мама убедила её, что лучше понимает сирийцев: «Надо надеть золото его матери, платок накинуть, не завязывая, в темноте будут блестеть серьги. Пусть он видит и все видят, что ты – сирийка». Жанна вспомнила про Вахида и согласилась.

В момент, когда мама ушла в магазин за платками, позвонил Толик, сообщил, что у него выходной и вечером он хотел бы пригласить её в ресторан или на прогулку по Москва-реке. Его предложение было настолько некстати, что Жанна вежливо, как могла, отказала. Тогда он выкатил претензию, сказал, что видел Пых-Пых в ресторане с кавказцами. Привёз посуду, которую брали на дом из ресторана, и вот засек её в розовом платье с моджахедами! Жанна возмутилась, ругалась с Толиком долго и завершила разговор предложением: «Звони ещё и не теряйся!»

У входа в храм Жанну и маму встретили Ильфат и Вахид. Сирийцы побрились, стали моложе и, по мнению Жанны, интереснее. Кроме родственников на церемонию прощания приехали друзья Фёдора с района, на котором он жил с родителями, и представитель транспортного отделения Яндекса. Светлана Серафимовна тихо сообщила родителям Феди и всем, что на похороны из Сирии прибыл студент, брат Жанны с другом, упреждая тем самым вопросы о золоте, которое появилось у неё и дочери.

До явления алавитов Жанна сирийкой себя не считала, по документам была никакой и опасных последствий открытия тайны своего происхождения не ожидала. Про сириек она ничего не знала, но живо вообразила себя иностранкой и стала чуть выше ростом.

Вдруг в зале стало так тихо, что она обратила внимание на гроб. Началась церемония прощания. В руках у Жанны появилась зажжённая свеча, и она вспомнила, что крестика нет и не было никогда, и не парилась она по этому поводу, и у Феди креста не было. Она взглянула на родителей Фёдора. Он походил на мать, которая ростом была чуть выше отца, такая же худая, носатая, суетная, с темными кругами… Бесцветный профиль матери походил на профиль сына в гробу. «Ей хуже других. Туда смотреть не может, и свеча у неё яркая, капает на пол», – подумала Божена.

Безусый, юный служка дымил усердно. Запах ладана ей нравился, но слова Писания Божена не понимала и не пыталась разобрать. Она вздрогнула, когда увидела возле себя битое на зоне лицо смотрящего.

– Это надолго. Идём, есть разговор. – Буза говорил тихо и криво улыбался.

Они вышли из храма и оказались в свободном от машин узком проходе между зданиями.

– Ты будешь платить за Федю.

– Его нет.

– Его нет, но долг остался. – Буза смотрел поверх и шарил глазами вокруг.

– Он мне никто. Я ничего не знаю.

– Знаешь. Деньги все у тебя. Он говорил, что пустой, всё у Жанны.

– Я не Жанна.

– Ну?

– Меня зовут Божена, Божена.

– Ты мне угрожаешь? Это напрасно и бесполезно. Работать будешь ежедневно. Платить за Федю каждый месяц. На тебе счётчик со дня похорон. Я за этим приехал. Зубатый на зоне за Федю чалится. Ему выходное пособие положено. Я не себе, не для себя стараюсь, а ты меня не понимаешь?! Золото навесила, как цыганка. Может, табор за тебя впишется? Может, разом хочешь откупиться. Брат тебе поможет? Мы перетрём с ним, разберёмся…

С нарастающим беспокойством Буза вглядывался поверх Божены в неведомую ей пустоту. Обернуться она не могла, потому что за его спиной видела Вахида. Сириец приближался бесшумно. Внезапно и совершенно спокойно он ударил Бузу ножом между рёбрами и провернул лезвие. Бажена услышала скрежет калёного металла, и в этот момент Ильфат из-за её спины нанёс второй удар прямо в сердце смотрящего… Удерживая тело на двух ножах, Ильфат и Вахид положили Бузу на землю возле стены. Божена отошла в сторону, чтобы не замараться кровью.

До входа в храм она шла, опустив глаза, не оборачиваясь, и, не перекрестив лба на надвратную икону, поднялась по лестнице…

Голая остановилась, замолчала, и в комнату сквозь рамы с тройным стеклопакетом вошёл мягкий, невнятный городской гул.

– А дальше? – шёпотом, чтобы не разбудить Варшавскую, спросила Катя.

– Продолжения рукописи нет. – Голая показала листок