Курган побежденных - Наталья Александровна Веселова

бабушка решилась только на одну навязанную временем поправку: она вынужденно согласилась с тем, что внучке следует не ждать жениха у окна за пяльцами, а все-таки выбрать какую-нибудь тихую интеллигентную специальность (почему-то все чаще грезился в этой связи интриговавший ее саму в юности микроскоп), а в остальное не сочла нужным вносить сомнительные коррективы. Так аж до тринадцати лет она провожала Нику в школу, изостудию и обратно, чтоб девочка случайно не столкнулась по дороге со знаменитыми «уличными мальчишками» – и даже в кошмаре не приходил к ней печальный факт, что внучкин класс примерно на треть как раз из них и состоял, и, более того, как раз им-то Ника и симпатизировала. Именно с ними, иногда прогуливая со второго по четвертый урок, она, не заходя в гардероб за своей ладной плюшевой шубкой, в чужом драном ватнике лазала по бетонным гаражам, откуда на спор соскакивала вниз – а навстречу ей выпрыгивали ржавые пружины утащенного с помойки матраца; с ними килограммами поедала посыпанный сахаром снег на заднем дворе и привязывала пустую консервную банку к хвосту шелудивой кошки – а потом, успев на пятый урок рисования, спускалась уже в пушистом красном капоре с бантом у подбородка в вестибюль к улыбающейся бабушке. В четырнадцать, причинив той острое горе («Что я упустила в твоем воспитании?!»), Ника навсегда рассталась с тугой рыжей косой – только на мытье, расчесывание и сушку которой уходила едва ли не четверть жизни – предпочтя ей пушистую сияющую копну, заставлявшую юношей оборачиваться на улице. Еще раньше выкинула длинные бязевые нижние рубахи с рукавами до кисти, глухие, как рыцарские доспехи, жесткие девичьи лифчики на многих пуговицах – и уж тем более без сожаления изгнала нелепый пояс с резинками для чулок, приноровившись попросту пришивать последние к плотным, коротко обрезанным штанишкам.

– Как ты не понимаешь, что это – не-при-лич-но! – всплескивала аккуратными руками увидевшая непатентованное пока изобретение бабушка.

– А какие, интересно, лица, будут заглядывать мне под юбку? – и Ника, смеясь, убегала.

Тот факт, что бабушка после этого весь день капала себе ландышевые капли, ее не беспокоил абсолютно: правда была на ее стороне и подтверждалась с каждым шагом – хотя бы только потому, что, шагая, не нужно было задумываться о каком-то предательски соскальзывающем чулке.

Долгое время бабушка с полным, как ей казалось, правом поздравляла себя с тем, что хотя бы в области чтения своевольный птенец, не упрямясь, доверчиво клюет с ее ладони золотые зерна детской классики минувших веков и современную героическую прозу для подростков – и ведь как трепетно обращается с книгой: обязательно обернет плотной бумагой, надпишет четкими буквами: «Сказки Андерсена», «Два капитана», «Витязь в тигровой шкуре»…

Быстрый и почти безболезненный инфаркт унес бабушку незадолго до внучкиных восемнадцати лет – а искренне горевавшей Нике не хотелось углубляться в однажды проскочившую на заднем плане красочной картины ее внутреннего мира идею: не слишком ли близко к трагическому дню (вроде, и недели не прошло) произошел их с бабушкой забавный разговор, после которого девушка, не обратив внимания на в очередной раз окаменевшее лицо бабули и очаровательно показав ей розовый кончик языка, умчалась, кружась, примерять новые узконосые «лодочки».

Она тогда дочитывала в гостиной под желтым торшером, уютно забравшись с ногами на папин любимый диван и обложившись еще мамой вышитыми подушечками, историю о вероломном Милом Друге – и книга, как, впрочем, и все, прочитанные ею в жизни, была надежно обернута и лживо (чтоб бабушка, прочитав название, не взволновалась) надписана: «Война и мир. 2 том».

Вошедшая с мороза бабушка была румяна и оживлена, и, взглянув на книгу, от которой внучка едва оторвалась, чтоб кивнуть ей, торжествующе воскликнула:

– Ну вот, я же говорила твоему отцу! Большие романы Толстого и Достоевского в девятом классе изучать рано! А вот после школы – другое дело: когда человек более зрелый сам берет их в руки – его не оторвать. Ты уже дошла до смерти князя Андрея? Это одна из самых великих страниц русской литературы… Дай-ка сюда…

Ника растерялась и не успела вовремя среагировать, потому что за все минувшие годы бабушка ни разу не вмешалась в таинство внучкиного чтения, инстинктивно боясь спугнуть зачитавшегося ребенка, ни разу не пришло ей в голову проверить – а над той ли книгой, которую она, священнодействуя, выдавала, напряженно склонена медноволосая головка. Книга беспрепятственно оказалась у бабушки в руках, она уже читала наугад выхваченные строки – и на лице проступала изумленная недоверчивость, заставившая ее несколько раз недоуменно глянуть на обертку – и обратно в текст.

– Ну, да, это Мопассан! – с вызовом сказала смущенная Ника. – Не вижу ничего ужасного. Мне через месяц восемнадцать, замуж могу идти! – и в самом деле, коварный писатель-растлитель действительно никоим образом не мог навредить ей, уже знавшей к тому времени наизусть и Вольтера, и Прево, и «Декамерона».

– А все-таки это чтение не для девиц, и я ее у тебя забираю, – педагогически строгим тоном объявила бабушка, захлопывая книгу. – Если тебе оказалось нечего читать – следовало просто подойти ко мне и попросить совета, а не самой доставать из шкафа книгу, которая всегда может оказаться неподходящей – как эта, из которой ты, разумеется, ровно ничего понять не смогла. В любом случае, не представляю, зачем было ее надписывать по-другому…

Она не представляла! И еще думала, что и правда может что-то у Ники взять и забрать! И если за минуту до этого Ника успела придумать оправдание – мол, оберточная бумага кончилась, и пришлось снять с только что дочитанного Толстого, чтобы не испачкать «Милого Друга» – то теперь, разозлившись не на шутку, выпалила:

– Ах, не представляешь – хорошо, я объясню! Я уже десять лет читаю книги только так – с тех пор как вообще читаю сама! Потому что та муть зеленая, которую ты мне подсовываешь, могла быть интересна разве что в прошлом веке! Я покорно брала у тебя книгу, прятала ее подальше и писала ее название на обертке той, которую сама доставала из ваших с папой шкафов! Я прекрасно знала, что такая простофиля, как ты, вовек не додумается меня проверить!

Бабушка внезапно побледнела так, что Ника даже немного испугалась.

– И… И что же ты в результате своей… лжи… прочла? – тихо спросила старушка.

Испуг внучки сменился гневом при слове «ложь»: кто кому лгал, интересно? Кто хотел оградить ее от