Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

Он позволил ей сколько угодно радоваться, но с условием, что Николь ему кое-что разъяснит.

– Подожди, подожди. Ведь твоя мать всегда избегала…

– Чего избегала?.. – Николь ловила его не столько на слове, сколько на том, что они вкладывают в него одно и то же значение.

– Избегала заострять внимание на том, кто твой отец.

– А теперь в ней произошел переворот, – обстоятельно доложила Николь. – Произошла революция. И мать мне во всем призналась – откровенно, четко и ясно сказала, кто он, мой неведомый отец.

– И кто же?

– Ну что ты спрашиваешь! Лейтенант Шмидт!.. – буркнула (фыркнула) она.

– Понимаю… Понимаю и поздравляю. Круг замкнулся. Линии пересеклись. И точка пересечения – Венедикт Ерофеев.

– А твоя мать созналась, кто твой отец? – Николь невинно опустила глаза.

– Она этого никогда и не скрывала.

– Но ведь ты вырос без отца и сам мне рассказывал, что его никогда не видел.

– И что же?

– А то, что это заставляет задуматься.

– Думать никогда не вредно.

– Принимаю столь ценный и полезный совет. – Николь отдавала дань уважения сказанному им, чтобы затем сказать о своем: – Знаешь, что нас сближает? Наши родословные древа выросли на зыбкой, тряской – сомнительной – почве. Мы оба – жертвы генеалогических казусов. Я тут недавно вычитала, что у Софьи Владимировны Герье был один хороший знакомый. Он купил у нее домик в Тарусе, куда ее, похоже, сослали, – врач Мелентьев. Попробуй догадаться, как его звали?

– Как же?

– Никогда не догадаешься. Представь себе, совпадение… Его звали Михаил Михайлович, – сказала она с таким выражением, словно этому удивительному совпадению можно только умилиться.

6

Со станции к даче вела мокрая асфальтовая дорожка, петлявшая между старых дубов, сосен с оранжевой корой и слоистыми подтеками смолы и местами скрытая под низко склонившимся орешником. Михаил Михайлович на ходу сорвал шишку вызревших до кофейного цвета (цвет кофе со сливками) и продержавшихся зиму орехов – набралась целая горсть. Почему-то подумалось, что убиенного царевича Дмитрия, когда подняли крышку гробика, обнаружили с орехами в левой руке.

Стало немного не по себе, и выбросил он эти орехи.

Дачный воздух скипидарно пощипывал ноздри. На редких солнцепеках пахло коровьими лепешками и раздавленными в кашицу желудями, коих здесь, под дубами (поселок так и назывался – Дубки), было особенно много. С деревьев сдувало ветром шапки снега, и открылась сквозная – прозрачная – даль. Старушки несли на станцию корзины с первыми подснежниками. Перекликались – аукались за спиной – электрички.

На даче Михаил Михайлович сгреб в сумку яблоки, разложенные на подоконниках и старых диванах, обложил с обеих сторон газетами и обвязал веревкой обогреватель. Все это он выставил к порогу, чтобы забрать с собой в Москву. Напоследок оглядел дачный двор, чтобы ничего не забыть. Ага! Перевернутое блюдце из-под молока для ежика. Тот, наверное, пофукал, понюхал, знамо дело, вылакал все до дна и лапой блюдце перевернул в надежде, что и с другой стороны ему обломится и перед ним заструятся молочные реки с кисельными берегами.

Михаил Михайлович наполнил блюдце свежим молоком и постучал камешком о камень, чтобы выманить ежика. Тот сначала высунул нос, поводил им, понюхал, успокоенный тем, что запах знакомый – хозяина дачи, кормильца запах и этот кормилец молочка-то ему налил, а то и стопочку поставил, чтобы выпить за его драгоценное здравие.

Насчет стопочки Михаил Михайлович, конечно, приврал – присочинил (эту стопочку он и сам бы сейчас опрокинул), как любил он сочинять всякое расчудесное, замысловатое, словно павлиний хвост с колдовскими перьями развернутое. А иногда даже вести с мудрым ежиком воображаемые тары-бары – беседовать по душам, особенно если наболело. Если что-то ныло, дергало, мучило, как сегодня все утро, и хотелось эту муку избыть, наизнанку вывернуть и выбросить вон из души (вместе с Украиной).

Вот и сейчас он вообразил, что ежик в ответ на его постукивание буркнул из-под террасы:

– Ну, чего стучишь? Я не глухой. Слышу.

– А что не вылазишь? Тут молоко тебе… Ты один или со своей ежихой?

– Моя ежиха, чтоб ты знал, вочеловечилась, приняла образ твоей матери. Недаром та все фукает, губы поджимает и на сладкое такая падкая.

– Здоров ты врать, однако.

– А ты не врешь, когда со мной балясничаешь? Я все-таки еж, языкам не обучен.

– Ладно, вылезай и пей молоко.

– Куда оно денется, твое молоко? Не о молоке сейчас думать надо.

– Как куда денется? Бродячий рыжий кот Иваныч с бельмом на левом глазу выпьет. Он еще тот ворюга.

– Не выпьет. Его недавно мальчишки на березе повесили – сопляки из нацбатов.

– Откуда здесь нацбаты?

– А они, милый мой, повсюду. И меня бы не пожалели, если б я им дался. Но я в клубок свернулся и иглами ощетинился. Мы, ежи, это умеем. Так что вели мальчишек зарезать, как зарезал ты маленького царевича.

– Что-о-о?! – Уж этого Михаил Михайлович никак не ожидал услышать – не то что от ежа, а даже от родной матери.

– А то-о-о, – передразнил его еж.

– Какого царевича я зарезал? Ты что плетешь? Ври, ври, да не завирайся. Валерьянки нанюхался?

– А изображение царевича на иконе кто соскоблил?

– Откуда у тебя такие сведения?

– «Сведения», – передразнил его еж, всегда выступавший против засорения великого и могучего языка канцеляризмами. – А еще русский с виду…

Михаил Михайлович стал оправдываться, и перед кем – перед ежиком, словно тот ему прокурор:

– Так икона была плохая, поздняя, начало двадцатого века, а под Дмитрием – древний лик святого Сергия. Вот я верхний слой и снял по всем правилам реставрации.

– Все равно нельзя было скоблить. Недаром кровь на иконе выступила. Вот и выходит, что зарезал. Отсюда все и пошло… и Украина твоя – отсюда…

– Врешь. Ничего не выходит. Вместе с кровью, между прочим, выступило и благоухающее миро.

– Миро – знак того, что царевич невинно погиб. К тому же он чудотворец. Кровь же – тебе в осуждение. И не оправдывайся тут у меня, – рявкнул ежик начальственно.

– Прости, не знал…

– Теперь знай. И впредь не рыпайся слои снимать, как стружку. В слоях-то, может быть, весь умысел Божий. Особенно в царских вещах, кои тебе поручают реставрировать.

– Откуда тебе известно, что поручают?

– Вот заладил: откуда, откуда? Откуда у тебя ноги растут, – сердито фукнул ежик, стал малиновым язычком лакать молоко, но напоследок все же