Проблески - Айрис Вольф

А разве это не всегда так, спросила она.

Временами он свободен оттого, чтобы вслушиваться, ответил он.

Когда, спросила она, глядя на него. Глаза Като были светлыми, как вода в реке Иза. Ему казалось, что он мог рассмотреть все до самого дна, но это никогда не удавалось, всегда приходилось слегка отпрянуть.

Когда я вместе с тобой.

Но этого он не сказал.

Ночь под тисом показала его место, вернула в одиночество, в сомнения.

Что, собственно, он делал? Для чего он ехал по земле? Но всякий раз, когда он был готов повернуть назад, что-то его удерживало. Като ведь не сказала ему, вернется ли она когда-либо; как же он мог бы вернуться?

Он ехал по деревне, где-то между Рином и Ноймарктом; усталый и голодный. Остановился перед домом пастора. Темные окна, светло-желтая штукатурка крошилась и осыпалась. Ворота не заперты. Он нерешительно ступил во двор, но сразу понял: здесь больше никто не живет. Двор был вымощен, сорняки и мелкая трава пробивались между камнями. Женское пальто и шляпа от солнца занимали свое место. Посреди двора росло ореховое дерево, под ним стояли два деревянных стула, одно напротив к другого, будто вели беседу. Не виднелось ни облачка, только хмарь неба выдавала, что уже сентябрь. Окна дома сохранились целыми, куст бузины вытянулся чуть ли не выше дома. Строению рядом — вероятно, это зал для собраний общины — повезло куда меньше: кирпичи обнажились, деревянные балки крыши беззащитно торчали, на месте двери зияла дыра.

Все происходило само собой: обнажалось, облезало, зарастало бурьяном. Этот двор был так тих, так окончательно покинут, что Лев почувствовал себя захватчиком. Потом он услышал блеянье козы. Она смотрела на него сверху вниз со стены общинного зала.

Шессбург стал первым городом, который он не объехал стороной. Среди людей с их умытыми лицами и чистой одеждой он чувствовал себя чужим. У сторожевой башни продавались черно-белые открытки с видами города, в киоске рядом висели календари с голыми женщинами. На городской площади стояли деревянные будки, между ними несколько мужчин бдительно зондировали местность. Один из них спросил у Льва сигарету. Лев ел лепешку, наполнив свою фляжку водой из колонки. Зазвонили колокола и, как всегда, напомнили ему о революции.

С виду бесцельно он бродил по знакомым переулкам, пока не дошел до одного дома. Когда кто-то вошел в дверь, Лев проскользнул в подъезд вслед за ним. Он ждал у дверей, пока не стихнут шаги, потом вышел во дворик. Несколько домов, пристроенных один к другому, цветочный вазон, натянутая бельевая веревка. Крутая лестница вела на второй этаж. Бывшая мастерская Ферри использовалась, как он увидел, заглянув в окно, в качестве склада; верстак из древесины бука все еще стоял там; на этом верстаке дед изготовлял стекла для часов, на нем же и ели, и праздновали, когда места в квартире не хватало. Здесь Ферри жил со своей женой, которая его покинула, когда Лиз было три года. Здесь выросла и жила его мать — до той уборки урожая, когда она влюбилась в отца Льва и переехала в деревню на двести километров севернее.

Тяжело ли было его матери уезжать отсюда? Сменить привычную жизнь на другую, немецкий язык на румынский, вырастить четверых детей, из которых только Лев был ей родным? Он никогда не задумывался, насколько болезненным стал для Ферри ее уход.

Был ли он здесь хоть раз после ее бегства?

Лев поднял обломок стекла, что лежал у верстака.

Потом услышал, как открылось окно.

Чего ему здесь надо, спросил мужчина.

И вдруг он больше не мог врать себе. Здесь он оказался ради чего-то определенного. В туалетной комнате одного ресторана он умылся, пригладил свои пыльные волосы. Посмотрел в зеркало и смочил потрескавшиеся губы.

Не желает ли он что-нибудь съесть, предложил ему официант.

Может, попозже, ответил Лев и быстро вышел наружу.

Дойдя до ее дома, он уставился на окно во втором этаже, в которое так часто бросал камешки. На подоконнике все еще стояли кактусы, за железными воротами слышались голоса, кто-то упражнялся на скрипке. Мужество покинуло его, он повернулся, пошел к Ученической лестнице Школы на холме. Под деревянной крышей перехода было сумеречно-тепло. Как всегда, он сосчитал ступени, ведущие к лицею.

Поднявшись наверх, он услышал знакомый голос.

— А это и правда ты.

Перед ним стояла Астрид.

Она сжимала рукой полы своего вязаного жакета, хотя холодно не было.

— Я увидела тебя перед нашим домом.

— Да, я…

— Ты здесь, чтобы полюбоваться видом?

За деревьями простирался город с его улочками, стенами и башнями, паутиной кабелей и телевизионных антенн. Сколько раз Льва, когда он гостил у своего деда, посылали в магазинчики — за молоком, за хлебом; он проводил в очереди целые часы с другими женщинами и мужчинами, которые тоже надеялись, что вывеска «Lapte» или «Pîine»[4] в тот день будет соответствовать правде, а не окажется эрзацем — иногда бывает достаточно и слова. Ожидающие тихо переговаривались, стояли кучно, плечом к плечу, и теперь, когда Лев размышлял об этом, его удивляла та смесь из покорности, оцепенения и терпения.

— Как поживаешь, Астрид?

— Хорошо, — ответила она, все так же крепко сжимая рукой полы своего жакета. — Скоро выйду замуж.

— Я рад за тебя, — сказал Лев. И действительно почувствовал одновременно радость и облегчение.

— Я пришел попросить у тебя прощения.

— Я надеялась на это, — сказала Астрид.

Сперва он подумал, что неправильно запомнил место.

Потом ему пришлось признать, что его велосипед угнали.

Вот оно, наказание, точно наказание, что же еще. Он попросил прощения, но этого было мало, так легко никто не смог бы отделаться. На мгновение он испытал искушение уехать на одном из тех велосипедов, что стояли там без замка. Разве это не полагалось ему уже хотя бы потому, у него что-то отняли?

Лев оставил город позади, через несколько километров свернул с главной дороги, пересекая луга, виноградники, перелески; мысли его успокоились, вскоре он уже ни о чем не думал, даже о том, куда направиться. Он ночевал на земле, прислонясь к стене покинутой хижины. Ранним утром услышал шаги, шепот, кто-то грубо схватил его за локоть.

Перед ним стояли двое мужчин. Один посягал на его рюкзак.

Лев поднялся, сообразив, с кем имеет дело, опустил голову. В армии он научился никого не провоцировать. В таких ситуациях все происходит само собой — инстинктивно понимаешь, дадут ли что-нибудь разговоры и есть ли у тебя шанс