Третий семестр: повесть - Александр Николаевич Житинский

В таком виде выбегаем на поле и приветствуем «Пламя».

— Значит, три-три,— шепчет нам Турчин, пожимая руки.

— Да-да, матч показательный, зарубаться не будем, — говорит Заратустра.

И понеслось!

Только судья поставил мяч на центр, как Артем подхватил его и попер на ворота противника, как танк. Завалил полкоманды и пробил мимо. Все куда-то побежали, я тоже побежал. Девушки непристойно визжат — и чужие, и наши. Толпа болельщиков «Пламени» орет.

Смотрю на Заратустру — у него сверкают глаза. Завелся с пол-оборота! Мне дают мяч, я бегу к воротам «Пламени». Поле кочковатое, мяч отскакивает в самых неожиданных направлениях. Внезапно передо мною вырастает Валечка в панталонах.

— Валя, я свой! — ору я.

Но поздно. Валя сбивает меня с ног корпусом и отправляет мяч на крышу школы.

— Вот это удар! — орет «Пламя».

Постепенно игра начинает обретать контуры. Каждый играет за себя. Артем таранит оборону и забивает гол. Комиссар «Пламени» Илья Дыркин — худой, волосатый, с тонкими ногами — попадает между наших девушек. Они сдвигаются, как Сцилла и Харибда. Комиссара нет. Через две минуты он возвращается на поле, хромая, и осторожно бегает по кромке.

Забиваем второй гол. Это делаю я. Потом Заратустра обводит всех и заколачивает третий. Вроде бы надо давать противнику отыграться. Турчин старается за всю команду, но наш класс и вес значительно выше.

Артем, невзирая на свою комплекцию, обращается с мячом очень ловко. Вдруг Заратустра забивает четвертый гол. Болельщики «Пламени» молчат. Они уже понимают, что торжествует спортивный принцип.

И тут с неба сваливается дождь. Потрясающий ливень. Болельщики перебираются под навес, а мы стягиваем майки и носимся полуголые по мокрому полю. Артем уже рычит. Красная повязка на его ноге намокла и болтается по земле. Он напоминает быка и тореадора одновременно. Этой смертельной ногой он забивает пятый гол.

«Пламя» начинает с центра. Они берут на руки свою девушку, у которой мяч зажат между колен, и бегут к нашим воротам, пытаясь внести ее туда. Это, конечно, неспортивно. Мы выстраиваемся на линии ворот, и клин «Пламени» разбивается о нас, как волна о причал. Железные ворота падают. Мы тяжело дышим, глотая дождь.

Судья свистит. Команды приветствуют друг друга. Пожимая нам руки, Турчин, комиссар и мастер укоризненно шепчут:

— Так не паяют... Так не паяют...

— А кто вчера голосовал против туфты? — отвечает Заратустра.

Вваливаемся в «ераз», и Витек везет нас на городской пляж. Витек совершенно очумел от нашей игры. Смотрит на нас с восхищением.

Через час мы появляемся в школе-интернате, где дислоцируется «Пламя». Мы уже чисты, причесаны, в форме. Мы снова напоминаем начальство.

Осматриваем лагерь, пищеблок, медпункт. В медпункте, блещущем чистотой, сидит врач отряда. Она в белом халате, ее зовут Света. Дышит счастьем и мечтает о больных. Еще бы — такой классный медпункт! Но больных нет.

Потом поднимаемся в актовый зал послушать выступление агитбригады. Илья Дыркин не отходит от Валечки, любезничает с нею. Валечка краснеет как мак, но довольна страшно. Вот тебе и дружба, ребенок! Валяй, будешь ходить с Дыркиным в филармонию.

Агитбригада пускается с места в карьер. Начинают девичьими голосами кричать лозунги. Программа у них какая-то уж слишком привычная, что ли...

Но в общем — стараются.

— Туфта? — полувопросительно шепчет Заратустра.

— Как сказать?.. Наполовину, — говорю я.

— В том-то и дело, что чистой туфты почти не бывает. Всегда есть что-то в основе. Поэтому ее трудно отделить,— говорит Заратустра.

«Так говорит Заратустра».

8 июля

9 июля. Основная наша задача на этой неделе — объехать все лагеря, осмотреть их и подвести итоги смотра-конкурса лагерей на лучшее оформление и санитарное состояние.

Загружаемся «на Кузьмича», соблюдая субординацию. Впереди командир, во втором ряду — комиссар, Ольга и проверяющий из объединенного штаба Федор Зайцев, который приехал вчера. Сзади имеются еще два боковых сиденья, называемых «партизанскими». На них устраиваемся мы с Заратустрой. Чурсин остается дежурить.

Мчимся по лесам и полям к «дюймовочкам» в Фиалки.

Не доезжая до Фиалок видим поворот направо. У обочины дороги врыт столб, на нем фанерный плакат: «ССО „Дюймовочка" — 200 м». Сворачиваем. При въезде на территорию лагеря другой плакат: «Женский монастырь „Дюймовочка". Милости просим!»

Артем шумно вздыхает и сокрушенно качает головой, увидев этот плакат.

Среди сосен протянута бельевая веревка, на ней болтается женское белье.

— Непорядок, — говорит Артем, указывая на веревку.

Входим в первую дверь, с надписью «Штаб». Небольшая комната с письменным столом, увешанная документами и пластами. Список отряда по бригадам, расположение объектов, график производства работ, соцобязательства, приказы районного штаба.

Среди приказов висит вырезка из газеты с моей статьей «Знакомьтесь — „Вуокса"!» Это приятно.

Нас встречают Сергей Сван и Ким. Комиссар Ким — маленького роста кореец с круглым и смуглым лицом. Пострижен под ежик. Возраст определить невозможно.

— Почему отряд не на работе? — спрашивает Артем, поздоровавшись.

— Сегодня банный день. Работали до обеда, потом сходили в баньку... Сейчас девчата вас ждут на торжественную линейку, — отвечает командир.

— Откуда вы знали, что мы приедем?

— Чувствовали, — улыбаются командир и комиссар.

Ким уходит собирать «дюймовочек» на линейку. Пока Артем с компанией инспектируют Свана, я выхожу на воздух.

В лагере суматоха. Ким бегает из одной двери в другую и кричит тонким голосом:

— Девчата, быстренько, быстренько! Начальство ждать не любит.

Из дверей выбегают девушки и строятся на волейбольной площадке. Девушки как на подбор — высокие, стройные, причесанные, будто из парикмахерской. В платьях, джинсах, кофточках, а две даже в длинных платьях.

Ким подбегает к ним. Задрав голову, потому что он и вправду значительно ниже, кричит:

— Вы что, на танцы собрались? У нас линейка, девчата! Быстро надеть форму!

— Кимуля, можно только куртку?

— Быстро! — шипит Ким.

Девушки убегают и снова появляются в куртках. Те, что были в длинных платьях, надели куртки прямо