Том 4. Экзамен. Рассказы. Стихи - Хулио Кортасар
— Ай, Кларита, — сказал Хуан и грустно погладил ее по щеке.
— И наоборот: если у слова «эутрапелия» запах гелиотропа, то это вполне конкретно, а такая постановка вопроса вполне в духе Малларме и его времени. Видишь, в конце концов всегда ссылаются на Малларме, но в данном случае эта ссылка вполне оправданна. Я бы предпочла, чтобы они говорили —
— вернее, чтобы мы говорили, —
о чем-нибудь вполне конкретном и совсем не метафизическом, ну, к примеру, почему слово «эутрапелия» в моем носу вызывает те же ощущения, что и гелиотроп. Филология, аналогия, семантика, символизм — какие это прекрасные вещи, и как бы славно мы ужились с ними! Но не получается. Хуану приходится бежать из мира элегантных понятий, чтобы взглянуть себе в лицо и осознать свой способ бытия. У него это называется конкретизировать художественное произведение или основы художественного творчества. Я же называю это: поднести спичку к пороху —
— и все взлетает к чертовой матери, — Клара dixit[22].
— Поразительно, — признал репортер. — Эутрапелия. Черт подери!
— Кофе, — сказал Андрес. — Нет, флан со сливками я не хочу. Не хочу, дорогая.
— А я съем флан со сливками, — сказала Стелла.
«Абель, — подумала Клара устало. — Бедный Абелито. Вот бы обалдел, если бы услышал меня. А завтра… Нет, Андрес, поздно смотреть на меня так. Раз и навсегда поздно, Андрес. Раз и навсегда». Официант уронил стакан, Стелла засмеялась, и парень стал объяснять, что стакан просто выскользнул у него; Стелла перестала смеяться и, судя по всему, с интересом слушала его объяснения.
— Издержки производства, — говорил официант, ловко подталкивая ногой осколки к стенке. — Каждый день бьют три-четыре штуки. Патрон из себя выходит, но что поделаешь — издержки производства.
— Да и стекольному фабриканту надо дать подзаработать, — сказала Стелла.
— Ешь флан, — попросила Клара и искоса взглянула на Андреса, который закрыл глаза в ожидании взрыва или чуда. Пронзительный вопль продавца газет заставил всех вздрогнуть. Продавец влетел в дверь, прошелся меж столиков, выкрикивая новости уже не так громко. Репортер проводил его взглядом до двери и устало махнул рукой.
— Я это пишу, а он продает, — сказал репортер. — А вы потом читаете — вот вам и святая троица и тэ дэ и тэ пэ. Ладно, пошли.
«Как глупо, — подумал Хуан, когда они выходили, — разговаривать, слушать разговоры и знать, что все это не совсем так. Это еще одна, быть может, худшая, наша слабость — трусость. Те из нас, кто чего-то стоит, не уверены ни в чем. Быть безмятежно уверенным может только животное».
— Пошли по Леандро Алема до Майской площади, — попросила Стелла. — Я хочу посмотреть, что там творится.
— Если удастся что-нибудь разглядеть, — сказал репортер, принюхиваясь к туману.
Они прошли мимо Почтамта, воздух казался липким, разговаривать не хотелось. Из луна-парка вдруг донеслись крики, взмыли вверх и мягко распались в воздухе.
— Кто-то шмякнулся на ринге, — сказал репортер. — Знаешь, Хуан, боксеры — счастливые люди, они дерутся с упоением, не бой, а музыка жизни.
— Апоксиомен — певец, — сказал Хуан. — Однако сегодня ночью здесь никто не поет. Послушай, репортер, это тебе мой подарок, свеженькое, неправленое. Называться будет, наверное, «Фауна и флора реки».
Река течет с неба, серьезно и прочно, натягивает простыни до подбородка и спит, а мы тут, уходим мы и приходим. Ла-Плата, серебряная река, днем она орошает нас ветром и студенистой прохладой; она отрекается от востока, ибо мир кончается за фонарями Костанеры. А дальше — не спорь, читать эти строки лучше всего в кафе, под мелким, с монетку, небом, бежав от всего и вся, от новых обычных будней, чтобы вольно гулять по снам, по желтой речной слюне. Почти ничего не осталось; разве что пристыженная любовь, роняющая слезы в почтовые ящики, и прячущаяся в углах (но ее все равно все видят), и хранящая милые сердцу предметы, фотографии, и цепочки, и тонкие носовые платки там, где хранится все то, что не для чужого глаза, на самом дне кармана, среди монет и крошек, где шелестит короткая ночь. Другим, может, все равно, но я — но я не люблю Расина, не нравится мне аспирин, и новый день ненавистен. Я исхожу в ожидании, случается, сквернословлю, и мне говорят, что с тобою, дружище, ты — как северный ветер, чтоб ему было пусто.— Мне нравится, — просто сказал Андрес (потому что все молчали и стояли вокруг Хуана, а у того блестели глаза, и он провел тыльной стороной ладони по лицу и отвернулся, чтобы не видели его глаз).
На набережной у стоянки клуба автомобилистов земля была усыпана бумагой. Ветер взвихрил ее над машинами, и клочья ложились на землю грязным снегопадом, застревая в ручках дверей, скользя по мыльно-скользким крышам «шевроле» и «понтиаков». Все было усыпано обрывками газет, скомканной или разорванной в клочья оберточной и папиросной бумагой, конвертами, клочками шелковой и копировальной бумаги, черновиками. Ветер забил ворохи бумаг в промежутки между машинами, прибил к краям тротуара, разметал по газонам.
Хуан шел впереди и,