Одиннадцатый час - Наталья Александровна Веселова

– А ты представь, что это Монна Лита с младенцем, Леонардо да Винчи. В Эрмитаже ведь смотришь – и ничего. Ангельская чистота.

– Пошел ты… Вместе с чистотой… Ведь это она будет! Та самая, с которой я по Неве… И до руки дотронуться не смел… А тут – вымя вывалит!!! – застонал Пашка, представив себе, очевидно, эту ужасную картину. – Нет, жениться надо на нелюбимой, с широким задом…

«А это мысль», – решил Вадик. Он вдруг вспомнил, как его мама, когда ему было двенадцать лет, родила маленького братика, который, правда, скоро умер: совсем больной был с самого рождения. Когда мать кормила грудью, у нее оказалось столько молока, что она не успевала его скармливать, и платье у нее на груди все время было насквозь мокрым. Вадик помнил, как неприятно ему было на это глядеть, но там другое – мать, ее как женщину не воспринимаешь. А тут… Юлька. Ему предстоит еще и это выносить! И станет она опять ходить немытая-нечесаная, в мокром на груди и еще описанном ребенком халате, а ребенок будет орать ночи напролет. «Да-а… Слона-то я и не приметил», – ужаснулся Вадим.

Тем временем Паша наливал по последней; поровну не хватило, и он начал деловито выравнивать порции. Выровнял, опрокинул и закончил:

– Любовь должна оставаться пожизненной девственницей, Вадька. А брак и дети – это совсем другое дело…

Тут и жены за стенкой закопошились, зацокали в коридоре Надины каблучки…

«Хм, в разговоре-то я получился эдаким поборником устоявшихся норм, – успел подумать Вадим. – А ведь это только начало…».

Но это был конец.

Когда через месяц «скорая» повезла скулящую Юлю в роддом, он решил было поначалу с ней не ехать: сбагрить ее и дело с концом. Хоть на несколько дней остаться наедине с собой. Но врач даже предположить не мог с его стороны такого коварства и распорядился погрузкой в машину обоих как чем-то само собой разумеющимся. Вадик струсил и, чтоб не вышла неловкая сцена, перечить не стал. Из роддома деваться ему было некуда, так как стояла глубокая ночь, а на такси денег не хватало. Волей-неволей пришлось торчать в приемном покое, разделив кампанию с другим попавшим в такой же капкан папашей.

Тот нервничал, беспрестанно бегал курить в предбанник и все вскидывал на Вадима большие затравленные глаза. Но Вадим игнорировал молчаливые приглашения разделить переживания. Он мрачно сидел в углу, обхватив себя руками, и думал о том, как просто все его проблемы разрешились бы, умри жена родами. Ведь умирают же другие! «Как же! – произнес внутри него издевательский голос. – Это другие умирают, а твоя-то гадюка выкарабкается будь спокоен. И еще гаденыша тебе родит». «Я, кажется, желаю смерти ближнему. И даже не одному, а сразу двоим… Нечего сказать, докатился…» – испугался было Вадим, но прежний голос быстренько перебил его испуг: «Ну да, желаешь, и нечего перед собой добреньким прикидываться. Уж какие мы есть…». «Да, да! желаю, желаю, желаю!!!» – мысленно крикнул Вадим незримому собеседнику, не заметив при этом, как трижды с размаху стукнул себя кулаком по колену.

– Господи, только благополучно, только благополучно, Господи, Господи, Господи! – донесся до него мышиный писк.

Подняв глаза, Вадим увидел, что его компаньон стоит лицом стенке и тоже, в такт «Господи», ударяет ее кулаками.

– До чего нынче мужик пошел переживучий! – сказал сквозь зевок девичий голос из-за стеклянной перегородки.

– Ага-а, – так же сладко отозвался другой. – В прошлое мое дежурство один так не руками, а головой о стенку бился. Подошел, да ка-ак боднет! Я ему: «Вы чего, папашка, успокойтесь!». А он опять размахнулся и – бум! Еле с Катькой оттащили, потом валерианкой отпаивали…

– Ну и – скоро родила? – спросила первая девушка.

– Не-а, – опять зевнула вторая. – Я уж уходила полдевятого, а она все не разродилась…

– А-а… Во намучился мужик. Сильно любит, наверное…

«Любит?! – подумалось Вадиму. – Нет, тут другое, братцы мои… Из сострадания к другому люди головой в стенку не лупятся. Так можно делать только от сострадания – к самому себе… Чтоб свою боль перебить… Интересно, из-за чего действительно тот мужик бился!».

– Да кончится это когда-нибудь или нет?! – тонким голосом возопил его сосед.

– Папашка, валерианки хотите? – спросили из-за перегородки.

– Не хочу, ничего не хочу, ничего, только благополучно чтобы, благополучно, благополучно… – как заведенный, принялся повторять «папашка».

И в тот момент открылась внутренняя дверь, показался усталый врач в мятом халате.

Как во сне услышал Вадим свою фамилию. Он поднял голову, спросил упавшим голосом:

– Что – уже?

– Вот счастливец – уже! – прозвучало рядом завистливое.

– Я вас попрошу ненадолго пройти со мной, – тускло пригласил врач.

Вадим вздрогнул. В нем трепыхнулась дикая надежда: «Никого туда не пускают… Значит… Значит, она умерла или умирает. Неужели это случилось?!». Его взгляд, вероятно, стал на несколько секунд безумным, потому что доктор подошел и дружески положил ему руку на плечо:

– Вы так не беспокойтесь. С вашей женой все хорошо. Нужно только… – он кинул быстрый взгляд на второго страдальца, – …кое-что уточнить… Сюда, пожалуйста…

Внутренний голос оказался прав ровно наполовину. Юля родила легко и быстро, девочку… Только… В общем, было тугое обвитие пуповины, и ребенка спасти не удалось… Никто не виноват… Он, доктор, сделал абсолютно все возможное, но…

Вадим на минуту окаменел, а потом то ли сам по себе, то ли тот же голос, он не разобрал, произнес: «И на том спасибо». Он так и продолжал сидеть, глядя перед собой остекленевшими глазами – не мог еще поверить, что половина проблем так запросто отсеклась, словно ножом отрезало. Теперь он через месяц пошлет ее к чертям – и забудет свой кошмарный сон. Еще раз жениться?! Нет уж, поиграли и хватит…

Все это смерчем проносилось в голове Вадима, в то время как доктор сочувственно хлопал его по спине, убеждал, что это никак не отразится на следующей беременности, и они уже года через полтора могут иметь другого, совершенно здорового ребенка, потому что такая досадная случайность дважды не повторяется, а они, в целом, молоды и здоровы…

Юля приходила в себя от потрясения дольше, чем Вадим рассчитывал – совсем не так, как после смерти матери. Она, случалось, пугающе стонала по ночам, катастрофически худела, ежедневно подолгу горько плакала – и он все откладывал