Жакаранда - Гаэль Фай
– Что ты делаешь в Кигали?
– Я в отпуске, скоро обратно в Киншасу. Хотя всё больше ходят слухи, что нам скажут собирать вещи. Конголезцам мы больше не нужны.
– И что будешь тогда делать?
– На фронт вернусь, конечно. На восточный. Теперь биться с теми, кого мы же и привели к власти. У этой войны нет конца.
Он сказал это без горечи и усталости, почти равнодушно. Как будто давно попал в зазеркалье, где уже ничего не трогает.
– Война – совсем не моё. Я терпеть не могу бои. Ты удивишься: я мечтал стать театральным актёром. В старшей школе, ещё в Букаву, я даже состоял в одной труппе. Мы ставили Шекспира, Расина, Мольера, Эме Сезера, Воле Шойинку…
– Тогда почему ты пошёл воевать?
– Потому что старшие братья ушли на фронт, и мать не перенесла бы стыда, если б я остался. Потом был геноцид, а теперь убийцы живут у наших границ. У меня уже нет выбора. Родители уехали из Руанды ещё в пятьдесят девятом, после первых массовых убийств тутси. Мы с братьями родились в Конго. В Букаву отец преподавал латынь и древнегреческий в Атенее. А в восемьдесят шестом его уволили. После этого он впал в затяжную депрессию и через два года умер, потеряв всякое самоуважение. Матери пришлось одной содержать нас с братьями. С девяностого по девяносто третий мы все четверо записались в РПФ. Я единственный, кто ещё остался в живых. Мать умерла от горя.
Всего час назад я случайно повстречал Альфреда, когда искал, где обменять деньги, и вот я сидел в гостиной его двоюродного брата, а в горле у меня стоял ком.
– Прости, что вывалил всё это на тебя.
– Нет-нет, всё в порядке. Я рад, что ты рассказываешь. Но… прости, если вопрос дурацкий: почему ты не уйдёшь из армии и не вернёшься к мечте о театре?
– Не могу. Всё слишком непрочно. Посмотри, сколько спеси и тщеславия у новых политиков. Они ничего не смыслят и уже за старое – кумовство и коррупция, как при прошлом режиме. Это не говоря о тех, кто развернул геноцид и теперь только и думает, как бы прибрать страну назад. Мы не для того стольким жертвовали, чтобы теперь дать дорогу бездарям, хапугам и убийцам. Гражданские не знают, но мир – это лишь поставленная на паузу война.
– Ну а если когда-нибудь всё закончится?
– Не знаю. Всё может быть. После геноцида я думал, что во мне больше не осталось ни капли лёгкости и веры в людей, а потом приключилась совершенно волшебная вещь.
– Ого! Это какая?
– Я встретил одну женщину и влюбился без памяти.
Он замолчал, будто его любовь вдруг возникла перед ним наяву.
– Да, и ещё… почему ты рассказываешь всё это мне, хотя мы едва знакомы?
– Потому что завтра я возвращаюсь на фронт. Возможно, на этот раз смерть меня найдёт. И тогда для тебя я останусь просто воспоминанием. Может показаться нелепым, но такая мысль меня успокаивает, – прибавил он, смеясь. – А вообще говоря, я уже ничего не боюсь. Разве что не быть любимым.
10
В тот вечер во Дворце снова была вакханалия. Там собрались майибобо со всех концов города. После трёх часов веселья Клод едва стоял на ногах, а Сартр отплясывал посреди двора почти голышом, с бутылкой “Мюцига” в руке.
– А что мы вообще отмечаем? – спросил я.
– Ничего! Празднуем про запас, на чёрный день. Навёрстываем нашу жалкую профуканую юность!
Я смотрел на ребят, как они веселились в отместку за всё – за исковерканное детство, уличные драки, шрамы от ножей и мачете, за проведённые на улице ночи, передозы от клея, за гибель семей и непроглядную нищету, за палёное спиртное, болезни, изнасилования, за безразличие и жалость порядочных людей. В тот вечер дети плели себе лавры, воспевали друг друга, были принцами и принцессами своего Дворца. Все их силы были сосредоточены на простой радости быть живыми.
Мы с Клодом и Сартром рухнули на сартровский матрас, прихватив с собой пиво и косяк с травкой. С первой же затяжки мы трое, полуприкрыв глаза, уставились в потолок. Я чувствовал, что меня уносит и мне уже не выговорить ни одного внятного слова, ни единой разумной мысли. Я витал над землёй в пышных облаках, сложенных из слов, доносившихся голосом Сартра: “В детстве, когда отец приходил с работы, он приносил нам разные пирожные и сладости: фруктовые суфле, клубничные рулеты, слойки и безе, кольца с заварным кремом и миндалём… но больше всего я обожал шоколадные эклеры. Мы с братьями его так и звали, нашего отца, – «папа-торт». Так было приятно, мило, чудесно, что он приносил нам те сладости”.
Я, в тумане и полудрёме, уже пилотировал “Ан” и сбрасывал на город шоколадные эклеры; голос Сартра превратился в заевшую пластинку, повторявшую по кругу одни и те же вымоченные во всхлипах слова, пока Клод орал: “Да плевать нам на твои долбаные шоколадные эклеры!” И вот я уже “Миг” и скольжу на бреющем полёте над Ньямирамбо, расстреливая район пирожными. Сартр разливался: “Теперь, когда я вырос, если бы я мог хоть один-единственный раз вновь встретиться с отцом, если бы оказал мне Господь эту последнюю милость, я взял бы самый сочный шоколадный эклер и подарил его моему папочке-торту. Как последнюю радость, чтобы передать всю ту любовь, которая рвёт мне сердце”. Мой истребитель вот-вот должен был врезаться во Дворец, а в моей голове Клод продолжал кричать: “Заткнись со своими эклерами! Мы хотим пива!”
День уже клонился к вечеру, когда Клод растолкал меня. Как мы вернулись вчера, я не помнил. Только отдельные вспышки: драка, разбитая бутылка, Клод вытаскивает меня из канавы. Голова раскалывалась,