Всё как всегда - Клэр Ломбардо

– Я выражаюсь как разведенная? – спросила Джулия.

Хелен рассмеялась:

– А как выражаются разведенные?

У Джулии вновь навернулись слезы – совсем чуть-чуть. Хелен протянула ей пачку бумажных салфеток.

– Н-да, сдается мне, сегодня кое у кого критические дни, – шутливо сказала Хелен.

– Простите, – повторила Джулия.

Одной из главных причин, по которой она так старательно избегала других мам, было то, что все они, по ее убеждению, относились к ней с жалостью и растерянностью. «Мы-то все смирились с этим в первые несколько недель, – вроде как думали они. – А ты почему до сих пор такая, спустя три года?»

– Нет ничего труднее, – сказала Хелен, – чем быть мамой.

– Нет-нет, на самом деле это не так уж и… – Но подразумевалось другое: естественно, это жуть; «быть мамой» – точное определение жути.

– Самое главное, как я выяснила, – говорит Хелен, – сдерживать слезы до тех пор, пока все не лягут спать.

– Не волнуйтесь, я тоже плачу именно в такое время, – сказала Джулия, опять рассмешив Хелен.

Даже не верилось, что это происходит взаправду и обстоятельства по ее хотению сложились так, что она в утренние часы, на досуге, насладилась замороженным десертом в компании зрелой женщины, у которой в сумочке, вероятно, имелись и шприц-тюбик «ЭпиПен», и помада «Шанель». Тут ей вспомнился шарфик Хелен, незаметно и бескомпромиссно впитавший в себя ее сопли и с бездумной поспешностью засунутый ею в неглубокие недра собственной сумки; засуетившись, она извлекла его на свет.

– Простите, вот, спасибо, – зачастила она и протянула шарфик владелице, которая тут же завязала его узлом на ремешке своей сумки, не обращая внимания на застывшую слизь и опять излучая свою отличительную особенность – непринужденное материнство, которое, на зависть Джулии, явно воспринимала как должное.

– По какой-то конкретной причине? – спросила Хелен. – Или вообще?

Если широкими мазками, то по причине основополагающих фактов бытия: она несчастна, что в общем и целом неудивительно. И еще одна загвоздка: ей не дозволено иметь проблемы, хотя они у нее имеются; точнее, ей не дозволено называть их проблемами.

– Да нет… когда как. Я…

Ну и как завершить эту фразу? «Я безнадежно несчастна. От природы неблагодарна. Непрерывно паникую, вечно тревожусь, боюсь остаться такой на всю жизнь». Она раскрыла рот, намереваясь отпустить шутку («Я, видимо, никогда не получу солидную, ослепительную привилегию, которую так и не научусь презирать» или «Что там у Чехова сказано про счастливые семьи? Что все мамаши чокнутые?»), но ничего не смогла выдавить.

– Просто немного устала.

Ее постоянно переполняло тошнотворное, затхлое чувство слишком долгой бессонницы, в ушах стоял звон, а глубоко в корнях зубов ныла сладковатая боль.

– У тебя депрессия? – спросила Хелен, и Джулия чуть не подавилась йогуртовым мороженым, но Хелен просто смотрела на нее ровным и спокойным взглядом.

– Вообще-то, мне…

Но у нее вдруг открылась способность видеть себя с расстояния: с расстояния между нею и Хелен, и все ее обычные отговорки – перед мужем, перед самой собой (дескать, у нее просто плохой день или ей нужно еще пару часиков поспать) – сделались до смешного фальшивыми.

– Думаю, такое возможно, – продолжила она. – Не в том смысле, что я… то есть… у меня для этого нет никаких причин, но все же я предполагаю, что…

– Причина не обязательна, – сказала Хелен. – Ее может и не быть. Давно это у тебя?

Лет примерно тридцать шесть, ответила она без слов.

А вслух сказала:

– Меньше, чем живет на свете та игуана. – (Но Хелен даже не улыбнулась.) – В той или иной степени это было у меня всегда. Ну, то есть… я, конечно, не приставала к посторонним и не грузила их своими проблемами.

– Справедливости ради заметим, – сказала Хелен, – что я сама спросила. А ты ни словом не обмолвилась, в чем состоят твои проблемы.

– Если честно, я до конца еще не разобралась, в чем они состоят, – сказала она. – Вообще-то, я не особо счастливый человек. Просто я такая… как есть.

Как ни мал был этот шаг, но со своим бесполезным психоаналитиком она никогда не заходила столь далеко и сейчас почувствовала, что пора сбавить обороты, дабы не отпугнуть Хелен окончательно.

– А у вас как в этом плане? – спросила она. – Теперь вы расскажите… о себе.

Поскольку все ее время проходило в общении с ребенком, она утратила навык установления контактов со взрослыми: у нее получалось то хищно, то враждебно; например, совсем недавно, на фуршете, пытаясь сказать приятное одной из коллег Марка, она обронила: «Вы всегда ходите с такой прической?» Но Хелен невозмутимо и четко изложила все подробности своей жизни: она недавно вышла на пенсию и теперь занимается садом, а ее муж, Пит, обучается по индивидуальной программе в Чикагском университете.

– Сколько мы с ним знакомы, он в основном сдает по одному предмету за семестр. Такими темпами в следующем тысячелетии он, возможно, получит совершенно невостребованную степень бакалавра по античной поэзии. – Хелен помешала свой йогурт. – Не слишком прибыльное занятие, но по-человечески он необыкновенно обаятелен, потому я и держусь за него.

– Вау, как же вы… с пятью детьми? Выживаете?

– Я сказала, что мой муж не зарабатывает, – ответила Хелен. – Но о себе ничего подобного не говорила. Признайся, милая: ты считаешь себя феминисткой?

Джулия побледнела, но потом, к счастью, до нее дошло, что собеседница над ней подшучивает. Когда они возобновили прогулку, Хелен то и дело на ходу подталкивала ее плечом: это физическое прикосновение и пугало, и волновало Джулию.

– Извините, нет, – ответила она.

– Я адвокат, – улыбнулась ей Хелен. – А ты? Как ты проводишь время?

Такая формулировка почему-то звучала хуже, нежели «А ты чем занимаешься?». Джулия терпеть не могла подобные вопросы – все они были завуалированными версиями основного: «Кто ты такая?», на который у нее, очевидно, и прежде не было внятного ответа, а уж в последнее время – тем более.

– Я не адвокат, – ответила она.

И склонилась над откидным верхом коляски. Бен, зачарованный гоготом стайки гусей, задумчиво сосал свою зеленую пластмассовую ложку. Его вид успокоил ее и восстановил в правах; конечно, использовать детей в таких целях неэтично, но, во-первых, в той или иной степени так поступают все, а во-вторых, лучше уж так (по ее твердому убеждению), чем альтернатива – вообще никак не использовать своих отпрысков. Стоило ли рассказывать постороннему человеку о своей хлипкой родительской философии, которая, по сути, сводилась к тому, чтобы выполнять свои обязанности лучше, чем ее родная мать? Или о совершенно невразумительной, но солидно именуемой должности Марка, которая позволяла оплачивать это нелепое