Избранное - Николай Иванович Наумов

— Убыток, а-а!..　

— Слёзный… и ей-богу… ведь и по тридцать-то уж я по знакомству тебе отдаю!..　

— Значит, ты свою линию соблюдаешь?.. Подавай деньги начисто, и весь расчёт в эфтом!..　

— Прохор Игнатьич… што ж это?.. А-ах ты господи!.. По пятнадцати копеек пудовка ржи… есть ли Бог-то у тебя?.. Слыхали ли, добрые люди? — всплеснув руками, обратился он к улице; но улица была совершенно пуста, и из добрых людей, знакомых с порядками Прохора Игнатьича, никого не было на ней.　

Прохор Игнатьич тем временем спокойно закрыл книгу и, неторопливо положив её в шкаф, возвратился к прилавку.　

— Не напасть ли это?.. Уважь хоть для праздника-то, родимый!..　

— Сущее безобразие! Таперича возьми нечисть — свинью, и у той есь анбиция… тьфу-у… — и он жёлчно плюнул. — Што ты жалобишься-то, а?.. Где болит?　

— Как не болеть?.. За што ты зоришь?.. — и в надорванном голосе Митрофана послышались слёзы.　

— Кто кланялся… когда деньги брал, ты аль я? Возьми-де: карманы трут, а?..　

— Нужа — так не токма поклонишься, слезами всплакнёшь!..　

— Э!.. А как ты таперича касательно то ись своего ума… твои это деньги аль чьи?…　

— Твои, кто говорит!.. так я… тово…　

— Мои-и-и… а-а?.. Значит, ты мне их в карман не клал?..　

— Из каких достатков-то по чужим карманам своё добро совать? И своих бы дыр… досыта… добра-то нет, а прорех-то много!..　

— Послушать, какую ты мне отповедь скажешь, к примеру, на эфтакую притчу: взял бы я, значит, у тебя семь рублёв да опосля бы того и заны-ыл: Митрофан Василич, так и так, мол… сердечный друг мой о пяти копытах, есь промеж нас счёт, сиречь недоимочка: сем-ко, принесу я те восемь пудов ржи, да два пуда ленку, да комолую тёлку без хвоста в придачу…　

— К примеру, што ж?.. — прервал тот.　

— К примеру-то мы притчу гоним: распахни уши-то… на то и вырастил с капустный лист, и трахтую бы: рожь-то, мол, ты бери по три гривны, потому, значит, мне такая линия, лён-то бы по знакомству без мало рубь, а уж тёлку-то, хошь и красная цена ей восемь гривен, ну да для тебя будто за два рубля отдаю, а остальное, значит, в отвиляе месяце, што в одном году с Касьяном живёт, счёт сведём, а на том свете расплатимся. Нутко-сь, размахни умом-то разумом!.. а?　

— Што ж? По душе, значит!..　

— Чего?..　

— К примеру, чего говорил-то!　

— А што я говорил-то, оповести?..　

— Ну, значит, што ж? Пошто не подождать, к примеру, если бы ты и того… не ровён час, все под Богом! — с расстановкой отвечал он.　

— Фатюй ты, фатюй, вся то ись и цена-то тебе вытертый грош!.. Не обида ли таперича с вами, дураками, дело вести, а?.. Ну какое у вас есть понятие касательно уважения за добро, а?.. И ума в обиду Бог дал, а всё норовите под свой ноготь!.. И вот тебе моё последнее слово: или подавай деньги, или подь с Богом и не знай меня, слышал?.. — резко-визгливым тоном произнёс в заключение Прохор Игнатьич.　

— Грабь, грабь, твоя воля!.. — со вздохом ответил Митрофан.　

— Что-о?..　

— Грабь, говорю, хватай на гроб, авось с грабежу-то горой раздует!.. Петля — так петля и есть: дави мир-то на свою душу, грабитель!..　

— А-а!.. с-сто-ой… — И Прохор Игнатьич, весь позеленев, быстро спустил ставень и, выскочив из лавки, побежал к воротам; но, когда он отворил калитку, Митрофан, сорвавший своё горе бранью, поспешно шагал уже в конце улицы. «А-а… вор, при-дё-ш!..» — процедил он сквозь зубы вслед ему и, почесавши около пояса, с сердцем захлопнул калитку.　

Прохору Игнатьичу не в первый раз приводилось слышать подобную оценку своей деятельности от бедняков, попавших в зависимость к нему. Но, сознавая своё превосходство над этим людом, стоявшим, по его понятиям, ниже всякой нечисти, он снисходительно относился и к брани их, зная, что нужда приведёт оскорбителя с повинной к нему и даст ему случай в возмездие за оскорбление нажить лишний рубль. Прохор Игнатьич был человек практический, с своеобразно выработанными принципами и взглядами на социальные отношения.　

— Таперича энтот самый Митрошка, — говорил он спустя несколько времени после описанной нами сцены стоявшему у прилавка тщедушному и подслеповатому старику, выплакавшему у него рубль под будущий умолот хлеба, — придёт и накланяется, и ей-богу, в ноги накланяется!..　

— Накланяется!.. — прожевал в ответ старик.　

— Ну куда он пойдёт таперича, коли за податью приедут, а?..　

— Накланяется!.. — снова повторил старик.　

— Крут я сердцем, дядя Василий, да одно горе — жалослив: увижу, человек убивается — и изнимает меня этакая самая жалость, и прощу…　

— Как не взять жалости, особливо когда дерут…　

— Это точно!　

— Беда энто, как станут драть: вчуже сердце изноет!.. Прости же; дай Бог тебе; я ужо то ись беспременно.　

— Не хвались до время; на посуле-то вы все — как на стуле!..　

— Тоись, как смолочу, верное тебе слово. Я на отдачу лёгкой… Но-очей не сплю, убиваюсь.　

— Ну, ну, когды принесёшь, тогды уж похвалим, а то не ровён час… изурочим тебя, — с иронией ответил он кланявшемуся старику.　

Всем приходящим Прохор Игнатьич рассказывал, только с различными вариациями, о неблагодарном поступке с ним Митрофана, назидательно добавляя в конце каждому просителю: «Вот и делай добро вашему брату!». Только когда мужичок, приносивший сбрую, принёс обещанный им мёд в небольшой бадейке, Прохор Игнатьич почему-то умолчал перед ним о сцене с Митрофаном.　

— И взаболь с мёдом, а-а!.. Грешный человек… думал, ты только хваснёй мою душу тешил!.. — весело встретил его Прохор Игнатьич. — Ну-ко, ну-ко: пожуём, каков он у тебя.　

— Отведай-ко!.. — ответил тот тоном человека, который чувствует, что и в нём имеют нужду, поставив на прилавок бадью и снимая с неё крышку. — Давай-ко ложку!　

— И пальцами живёт…　

— Давай; уж я знаю, на што!..　

— Ну-ну, возьми, побалуй: куда тебя девать-то!.. — И, взяв из большой хлебной чашки одну из новых деревянных ложек, он подал ему.　

Зачерпнув из бадьи мёду на ложку, тот поднял