Нам нужны новые имена - НоВайолет Булавайо

Затем Мать-Любовь встает у большущего изображения Иисуса и принимается петь. Сперва все притихают, словно не понимают, зачем им музыка, а потом начинают покачиваться. Вскоре они уже крутятся, вертятся, извиваются, шаркают и раскачиваются. Мать-Любовь запрокидывает голову, закрыв глаза, будто пьет душный воздух. Рот ее едва приоткрыт — типа ей и не хочется петь, но ее голос вскипает внутри и все вокруг заполняет паром. Затем взрослые подхватывают нас и кружат, кожа их, потная и теплая, прижимается к нашей.

Готовьтесь, готовьтесь к новой стране, не будет больше этого Парадайза, говорят они, ставя нас на ноги. Они произносят «Парадайз» так, как никогда больше не станут произносить: слог «па» звучит, словно что-то лопнуло; на «ра» они рычат дольше обычного; на «дай» раскрывают рты до предела; и, наконец, на букве «з» свистят, будто из колес автобуса выходит воздух. И когда они сказали это вот так: «Па-ра-дай-з», мы поняли, что скоро покинем это место, — как в Библии люди покинули ужасное место, и старик с длинной бородой, похожий на рождественского деда, вышел на дорогу с палкой, а за ним текла река.

Они не пришли в Парадайз. Прийти значило бы, что они могли выбирать. Что они сперва посмотрели на солнце, уселись, скрестив ноги, поковырялись в зубах и взвесили свое решение. Что у них было время поглазеть на собственные отражения в длинных зеркалах, может, поправить волосы, подтянуть ремни, проверить часы на запястьях, а потом уже посмотреть на красную дорогу и, наконец, объявить: Ну, теперь мы к этому готовы. Нет, они не пришли. Их просто принесло.

Их приносило по одному, по двое, по трое. Приносило вереницами, как муравьев. Стаями, как мух. Разъяренными волнами, как бушующее море. Приносило ранним утром, днем, поздней ночью. Приносило в пыли от их разрушенных домов, прилипшей к коже, волосам и одежде, делавшей их похожими на выходцев с того света. Приносило с распухшими лодыжками и волдырями на ступнях, уставших от долгой ходьбы. Приносило с палками в руках, которые они осторожно передавали друг другу, чтобы отчертить на земле начало и конец лачуги; они размечали новую землю дрожащими руками, будто что-то убивали. Садясь на корточки и помечая вот так землю, они казались людьми-руинами.

Их приносило с кусками жести, фанеры, пластика, с гвоздями и прочими вещами для строительства, и они старались выглядеть спокойными, строя лачуги, прибивая жесть к жести, кусок за куском, храбро поднимая глаза к небу и пытаясь сказать себе и друг другу, что даже здесь, в этом неизвестном новом краю, небо все такое же голубое, а значит, все у них получится. Но очень многих приносило без того, в чем они нуждались.

Женщина, где черный табурет моего деда? Я не вижу его здесь.

Ты чего, спятил, старик? У меня даже детской одежды не хватает, а ты переживаешь о табурете своего покойного деда?

Ты же знаешь, это фамильная вещь: мой прапрадед, Синдимба, передал его своему сыну, Салилу, а тот — своему сыну, Нгало, а тот — своему сыну, Мабхаде, а тот передал его мне, Мзилавуланделве, чтобы я передал его моему сыну, Вулиндлеле. А теперь он пропал! Как же так?

Это не я убила Иисуса Христа и Мбую Неханду[19]; пошел бы к тем, кто устроил все это.

Я только говорю, что в этом табурете была вся моя история…

Вот так они и оплакивали пошедшее прахом прошлое.

Были и такие, кто хранил молчание, не находя слов, и долгое время бродил в безмолвии, подобно мертвецу, вернувшемуся с того света. Но со временем они вспоминали, что надо открыть рот. Голоса их возвращались, словно воры, крадущиеся на цыпочках в темноте, и вот что они говорили:

Зря они с нами так, ох как зря. Салилвэлилизве лели, мы сражались за свободу этой страны.

Разве не так было до независимости? Помните, как белые сгоняли нас с нашей земли в эти поганые резервации? Я там был, вы там были, разве не то же самое?

Нет, то были белые злодеи, они пришли украсть нашу землю и сделать нас голодранцами в нашей же стране.

А сейчас ты не голодранец? Разве не злодеи эти черные, которые сровняли твой дом с землей и оставили тебя ни с чем?

Вы все не правы. Лучше уж белый вор творил бы такое, чем черный брат. Лучше бы поганый белый вор.

Вроде все то же, да не то же. Так или иначе, теперь мы здесь, в этом Парадайзе. Ни с чем.

И они были ни с чем, не считая, конечно, воспоминаний, как своих, так и тех, что достались им от матерей и матерей матерей. Народной памяти.

Некоторых приносило с детьми на руках. А многие вели детей за руки. Сами дети выглядели ошарашенными; они не понимали, что происходит. И родители прижимали их к груди и гладили по пыльным взъерошенным головам мозолистыми ладонями, стараясь успокоить, но на самом деле просто не зная, что сказать. Постепенно дети перестали задавать вопросы и смирились, словно детство покинуло их, оставив за собой лишь кости от собственной тени.

Мать-Любовь принесло с огромными чанами для варки самогона, дающего людям забвение. С чанами она принесла песни и рюкзаки, полные цветастых платьев. Несмотря на обстоятельства, она не собиралась падать духом.

Мужчины же всегда старались казаться сильными; они ходили прямые, с гордо вскинутыми головами, руки вдоль тела, ноги как деревья. Не люди, а стены Иерихонские. Но когда надо было отойти в кусты по нужде и никто не смотрел, эти стены обрушивались, они напоминали обездоленных сирот и плакали, словно брошенные наложницы.

Возвращаясь к своим женщинам, и детям, и всем прочим, они засовывали руки глубоко в худые карманы, пока не упирались в сухие бедра, пинали камешки под ногами и снова возводили из себя стены, но где им было обмануть женщин, познавших все способы плакать и все виды обездоленности; тогда женщины тихонько отвлекались от хозяйства, отряхивали пыль с юбок и вставали, точно скалы, перед своими мужчинами, детьми и лачугами, и только в эти моменты все казалось почти